Фальшивка

Последний на неделе выходной вечер Ирада решила провести в "Созвездии" — с компанией Джэвейда и просто приятно пообщаться, и Эсен к тому же велела за ними шпионить. Или, по крайней мере, так Сана истолковала намёки — напрямую Эсен ни о чем не просила, но Сана уверяла, что там по взгляду всё ясно, а Ирада не видела причин не доверять интуиции сестры.

По пути в салон Ирада проводила Сану до дома Кюмсалей — теперь и Шэди, и её отец убедились, что имеют дело таки с близняшками, а значит даже если Зуланд подозревал в одной из них свою цель, то теперь будет вынужден пересмотреть дело. Если он вообще тут ради них. Ираде было приятно думать, что раз они зашли так далеко, то пусть все-таки Зуланд действительно окажется послан по их душу, иначе уже даже обидно. Не говоря уже о том, что с некоторых пор у неё руки чесались пристрелить дичь покрупнее птицы. Она гасила в себе эти мысли, как могла, но получалось так себе. В том числе поэтому Ирада решила провести остаток выходного в шумной компании: даже если люди там будут не первого сорта, то уж по меньшей мере они заполнят её сознание своей болтовней и заглушат зловещие голоса, которые дают вредные советы.

Поначалу всё шло неплохо: она послушала, как Джэвейд обсуждал с товарищами предложения по избирательной реформе, как они планировали какую-то большую сходку с единомышленниками, как идут дела с хозяйством там-то и сям-то. Оказалось, в Сазлыке есть ночная биржа пряностей, которая связывается с биржами в других городах с помощью маяков, расположенных через каждые три-четыре километра. Она раньше никогда не задумывалась, как в Кайталъяре могут узнавать о ценах в Сазлыке, Бёледжусирте и где-то ещё в течение нескольких часов — а оказалось, что дозорные в биржевых маяках передают информацию световыми сигналами.

Воспользовавшись паузой, Ирада загадала Джэвейду и его товарищам свою загадку о карабинах-близнецах. Джэвейд дал ответ практически мгновенно:

— В этой задаче неполное условие. Я верю, что твой отец желал вам с сестрой самого лучшего, и я верю, что оружейник был хорош, но насколько хорош? Этого-то мы и не знаем. Наконец, даже если он был бы лучшим — что с того? Даже лучшие способны ошибаться. Мне кажется, эта задача разрешается через независимое экспертное мнение. Вам с сестрой просто нужно обратиться к какому-нибудь из местных оружейников и заказать экспертизу. Я, увы, не могу даже представить, о каких деньгах тут идёт речь, ибо сам бесконечно далек от оружейных тем. Так или иначе, я думаю, что это — самый верный путь. Верить одному-единственному специалисту не стоит никогда — это важный принцип научного знания, а оно самое точное из всех. Неспроста же в университетах не преподают ничего, что не было бы доказано тысячу раз в разных городах и в разное время.

Неплохой подход, думала Ирада, однако, конечно, сработает он только с карабинами, а интересуют её совсем другие вещи. Бывают ли эксперты по людям? Вряд ли может быть такая профессия. Так или иначе, идея пришлась ей по душе: действительно ведь любопытно, что будет, если дать их с Саной оружие на экспертизу и попросить найти различия.

Ещё ей наконец-то довелось познакомиться с человеком из Джэвейдовой компании, которого она многократно видела, но с которым до того ни разу не общалась. Это был здоровенный детина, очевидно, испытывавший трудности в подборе одежды по размеру. Он носил толстые очки в проволочной оправе, сильно сутулился, разговаривал громко, жизнерадостно, но донельзя высоко, даже визгливо. Его правую щёку и кисти рук украшали угловато-узорчатые белые татуировки. Все в "Созвездии" звали этого юношу исключительно по кличке — Гуль. Происходил он из "небогатой, но очень приличной" семьи, а работал бальзамировщиком в морге при городской больнице. Гуль обожал говорить о своей работе, а в частности — о способах бальзамирования: для предохранения, если семья придерживается обрядов погребения; для лучшего горения, если семья следует огненному обряду; и для быстрого разложения, если семья придерживается обрядов плодородия. Настроение у Ирады было вполне под стать, так что она с радостью слушала истории о трупах и похоронах до тех пор, пока в "Созвездие" не пришли сегодняшние оппоненты.

— Да неужели Джэвейд дебатирует тут два раза в неделю? — Ирада не знала, жалеть Джэвейда или завидовать, поэтому на всякий случай говорила так, чтобы ему из-за соседнего столика было неслышно.

— Три, — поправил Гуль. — Скоро белая законодательная сессия. Он готовится. Квартет хочет, чтобы Джэвейд выступил оппонентом Омид Шен. И тут уж... ну, понимаешь... — Гуль поджал губы и развел руками. — Выиграть-то он не выиграет, но о себе заявит, это сейчас главное.

— Я понятия не имею, кто такие Квартет и Омид Шен, но мне всё равно кажется, что твои слова звучат как-то... не по-дружески?

— О, напротив, напротив! Я это говорю именно потому, что мы с Джэвейдом давние друзья. Просто... ну нет у нас никого, кто может справиться с Шен. В этом году никто её не победит. А вот в следующем! В следующем мы подрастём, и тогда глядишь — чего и выйдет. А Квартет — это наше кофейное руководство. Ты когда-нибудь слышала выступления Омид Шен? Она мало пишет, зато говорит знатно — рабочие-то неграмотные, поэтому с ними только голосом можно.

— Она из чайников?

— Ага. Рекомендовать её тебе не буду — сама понимаешь, конфликт интересов — но если вдруг окажешься рядом с ней, то слушай внимательно. Достойный противник. Душой я болею, конечно, за друга. Но если бы мне предложили делать ставки, то деньги я бы поставил на Шен. Не бойся, Джэвейд в курсе. Но я не отговариваю его участвовать — научиться чему-то можно, только играя с теми, кто сильнее тебя. Так что он всё правильно делает.

Гуля явно стоило разговорить посильнее — вдруг выдаст ещё чего любопытного. Ирада быстро прикинула, что может предложить со своей стороны, и решила рассказать про работу. Так они прообщались ещё полчаса, вполуха слушая прения Фируза и его товарищей с какой-то престарелой госпожой, что пришла в компании троих столь же немолодых соратников. Ирада не считала себя такой уж хорошей интриганкой, однако с Гулем дело выглядело слишком уж прозрачным: он ходил вокруг да около того факта, что Джэвейд собирался бросить вызов знаменитости из числа чайников — и всё тут. Он рекламировал Джэвейда. Он хотел, чтобы она разнесла этот "слух" по знакомым. Ему явно запретили затрагивать вообще какие бы то ни было другие темы: знакомство, интересы, что угодно — всё он обходил стороной или выворачивал так, чтобы снова подвести вопрос к дебатам, в успех которых он вроде как и не верил, однако не говорить о них ну просто не мог. Вот же ловкачи!

Поддерживая разговор со своей стороны, Ирада отвечала симметрично: рассказывала только банальщину касательно разведки и прокладки пути через болото, совсем немного преувеличив свою роль во всём этом предприятии.

— Кхм-м... не позволят ли молодые люди нам присоединиться к обсуждению блистательного проекта Лейли Леван?

Над ними нависли двое: бородатый господин лет двадцати пяти со старческим пузом и господин лет двадцати с очень короткими волосами и татуировками на шее. Кажется, оба пришли на дебаты — но в качестве зрителей, а не участников. И кажется, это были те самые двое, что какое-то время скучали за столиком у окна неподалеку.

Старший из них представился как доктор Буудай, и Ирада отметила, что в последнее время она познакомилась с большим числом всевозможных служителей медицины, причислив к ним и Гуля, который, казалось, был этим польщен, поскольку ему в действительности лишь предстояло стать таковым. Буудай полушутливо-полуснисходительно сделал комплимент Гулю и выразил надежду, что молодежь и дальше будет стремиться в медицину столь же рьяно, сколь и в последние пару лет, — он преподает анестезиологию в университете, а потому знает, о чём говорит. Тот, что пришел вместе с доктором, представился Парвизом, но вообще ничего о себе не сказал. На протяжение всего разговора он просто сидел рядом и мрачно глядел в пустеющую бутылку.

Буудай же был разговорчив, но в весьма конкретном отношении: он-де слышал от своего доброго друга — господина Гюлера Рауфа, — что салоны города с некоторых пор навещают две дамы удивительной красоты и обаяния, которые бежали от Кайталъярской смуты и теперь честно трудятся на благо приютившего их Сазлыка. Более того, он слышал, что прямо сейчас одна из них помогает почтенной Лейли Левин в её благоустроительном проекте. Ирада не стала отрицать ничего из этого, и в ответ спросила, не присоединится ли господин Рауф сегодня к обсуждению или, быть может, не приедет ли он сюда просто так, — в прошлый раз с ним было очень интересно.

— О-ох, молодые люди! Сожалею, но на сегодня я Гюлера у вас похищаю: он и нам с супругой задолжал пару историй! — Буудай кивнул на ту самую пожилую даму, которая сейчас схлестнулась с одним из товарищей Джэвейда в каком-то нелепом газетном поединке: она яростно тыкала в текст одной газеты, а он — в текст другой. Силы их голосов казались равны. — Так что не обессудьте, но этим вечером господин Рауф принадлежит моему дому. С другой стороны, я полагаю, он не рассказал бы мне о юной госпоже и её сестре, если бы не считал их людьми, достойными своей компании, так что...

— Нет, госпожа Буудай, ни в этой газете, ни в другой, и дело вовсе не в редакционной политике, — вступил в диспут Джэвейд, перекрикнув всех остальных. — Свободы слова у нас нет и быть не может, и я могу это доказать, не вставая из-за стола.

— Ну что ж, пусть господин Фируз будет любезен.

— Правильно ли я понимаю, что под свободой слова госпожа Буудай, как и пристало людям науки, полагает в первую очередь способность людей высказывать своё мнение о проблемах и критиковать тех, кто был несправедлив или так или иначе неправ?

— Ну разумеется!

— Но какая может быть свобода слова, пока существует нищета? Вот простой мысленный эксперимент: допустим, что я злодей во власти. Госпожа Буудай, стало быть, в этом примере владелица газеты. И вот я делаю нечто злое, и госпожа Буудай пишет об этом. Что же происходит дальше? А дальше я нанимаю первого попавшегося оборванца, чтобы он швырнул вам бомбу в окно или в конюшню. Конечно, оборванец за это отправится на каторгу, но я заключу с ним сделку: я содержу его семью, а он — молчит насчёт меня. Пока он молчит, я поддерживаю его детей, поднимаю их на ноги, причём лучше, чем он смог бы когда-либо! Ему нужно просто молчать — и тогда у его семьи будет еда, крыша над головой, даже образование, если я буду щедр. Это выгодная сделка, госпожа Буудай. Даже оборванец понимает, что это выгодная сделка.

— Я могу нанять охрану.

— А я могу нанять больше бандитов! Как мы видим, это сугубо вопрос финансов. У кого больше денег: у меня на бандитов или у госпожи Буудай на охранников? Заметим: я не говорю, что бандитизм разом исчезнет вместе с нищетой. Я говорю лишь, что пока есть нищета, он точно никуда не денется. А пока есть бандитизм, никакой нам свободы, кроме как на бумаге.

К большому удивлению Ирады, госпожа Буудай сдалась. "Что ж, — сказала она, — быть может, вы действительно правы. Быть может, автора действительно запугали так, чтобы он написал это дурацкое опровержение. Пожалуй, мне нечего возразить. На этот раз". Слушатели — их было человек сорок, преимущественно молодые люди — зааплодировали участникам. Доктор Буудай шёпотом воскликнул:

— Поражение! Ах! За это надо выпить. Пусть мне принесут чего-нибудь, — добавил он громче, обращаясь к кельнеру. Буудай ни капельки не выглядел расстроенным, разве что немного уставшим. — Э-э... на чем мы остановились? Ах да! Я приглашал юных господ присоединиться к нам сегодня за ужином и вместе послушать нашего дорого Гюлера. Взамен прошу сущий пустяк: пусть госпожа Янгыр поделится историей о родине. Вы ведь получали новости от кого-то из своих? Я очень беспокоюсь за ваш прекрасный город! Я бывал в Кайталъяре всего единожды — был абсолютно восхищен! Мы с супругой всего немного погуляли по террасам, но какие виды! И это ощущение, знаете ли, когда понимаешь, что вся улица — это чья-то крыша, и куда ни пойди — будешь идти у кого-то над головой. Экзотично, знаете ли, для наших низин. Надеюсь, моя просьба не звучит слишком нагло? По тому, что молодая госпожа не носит траур, я рискнул предположить, что с её Кайталъяской роднёй всё в порядке. Настолько, насколько можно назвать порядком жизнь во время смуты...

Он явно ждал какого-то подтверждения от Ирады, и она заверила его, что с родными все действительно в порядке, а хозяйство — ну а что хозяйство? Оно восстановится, эта буря была не первой и не последней. Гуль приглашение отклонил, сославшись на товарищеские обязательства. Ирада не ожидала, что разговор получится интересным, но приняла приглашение, рассчитывая пообщаться с Рауфом. Компания, судя по всему, будет небольшой: Буудай, его супруга, вот эти пара господ, ещё одна госпожа, которая должна подойти позже, да и всё. Так она точно сможет хотя бы полчасика обсудить с Рауфом его путешествие в снега дальнего юга. Увы, книгу об этом путешествии он пока не написал и даже не знал, когда напишет, — и почему-то подобная судьба постигала чуть ли не каждого автора: ни у кого не хватало слов описать красоты и ужасы Вечнозимних гор. Об этих краях есть книги разве что научные, но простому человеку они недоступны. Будет очень жаль, если окажется, что это был её единственный шанс основательно пообщаться вживую с кем-то, кто собственной персоной побывал в Юанъянардаге!

Когда они покидали салон, Буудай снова снисходительно-покровительственно высказался о рвении молодых людей к политике. Его супруга на это сказала, что Джэвейд "очень милый мальчик, вот бы наш был такой же толковый". Господин доктор всю дорогу — шли они пешком, но совсем недолго — нахваливал современную молодежь и пытался убедить то ли своих спутников, то ли самого себя в том, что вскоре политика станет занятием профессиональным, и тогда все, кто хочет быть от неё подальше, окажутся от неё избавлены.

— Может ли себе представить госпожа Янгыр, как я счастлив, что моя супруга берёт на себя обязанность отдуваться в совете за всю семью? Или, вот, в таких ситуациях? — он указал тростью на поворот улицы, за которым минуту назад скрылось "Созвездие". — Увы, текущая система требует от каждого из нас политического участия. Кому-то это по душе — я полагаю, как раз таки молодым и энергичным? Мне же это сплошная суета и тревога. Я лет с пятнадцати живу в жутком предвкушении: вот наступит Новый Год, и второго числа в нашу дверь постучится курьер. И скажет: "Господин Керуш Буудай? На вас пал жребий!" И что тогда? Я, конечно, откажусь — но это же позор. Да, друзья меня простят, а вот соседи за такое малодушие могут и руки больше не подать.

Угрюмый господин — его звали Парвиз — в какой-то момент коснулся плеча Ирады и, указав на здание слева, спросил, находит ли она его фасад гармоничным. Ирада ответила, что её смущает лишь лепнина на фронтоне, которая как будто выбивается из общей картины. Парвиз щелкнул пальцами и обратился к своему предыдущему собеседнику — пожилому господину в легкой шапочке со смешным козырьком: "Вот видите! Даже непрофессионалу это очевидно!" Как оказалось, Парвизу уже давно не нравилась именно эта самая лепнина и он, будучи скульптором, неоднократно предлагал хозяевам магазина свои услуги по замене "этого страхоблудия". Буудай, желая развеять замешательство Ирады, объяснил:

— Это магазин самообслуживания. Там нет продавца: вы просто заходите и берёте товары, а потом кладете деньги в ящик с прорезью. Как вы понимаете, существование такого магазина — знак высокого взаимодоверия и благонадежности местных жителей, это гордость всего квартала.

— И неужели не воруют?

— Воруют, конечно! Детишки шалят — но куда без этого? Выручает то, что сорванцам нет дела до товаров для комнатного растениеводства — а магазин у нас именно такой. Но не столь важно, чем именно торгует магазин самообслуживания, важно, что таких на весь город всего шесть!

— Семь, — поправила его жена.

— О, это ли не признак растущего изобилия? Воистину, грядут лучшие времена!

Буудаи жили в двухэтажной квартире — вход в неё находился в таком же дворе-колодце, как у Эсен и Нулефер. В окна гостиной стучались ветви персиковых деревьев — их листва уже начала краснеть. ещё одним несомненным признаком благополучия квартала было и то, что все плоды, уже давно созревшие, доставались исключительно птицам и насекомым.

Доктор Буудай предложил Ираде сесть за маленький столик возле окна. Она заметила, что вся мебель здесь принадлежала единому набору, причём, судя по всему, изготовлялся гарнитур на заказ — в этом она окончательно убедилась, когда поняла, что и большие напольные часы украшены деревянными орнаментами того же узора и расцветки.

Ирада решила сыграть осторожно, а потому поведала доктору исключительно то, что писали газеты, выдав часть прочитанного за якобы рассказанное её родителями в письмах. Буудай, казалось, вполне удовлетворился этим и перевёл разговор с текущей смуты на былые времена. Ирада ничего не изобрела и здесь — просто похвасталась стандартным набором Кайталъярских достопримечательностей, вписав каждую из них в личную историю: там-то она охотилась, там-то они с братьями катались на лыжах, там-то купались в горячих источниках. Время от времени Буудай отвлекался, чтобы сказать пару слов жене или слугам, остальные же гости — их пока было трое — перетирали кости каким-то общим знакомым, запивая сплетни искристым вином.

— Простит ли мне госпожа Янгыр, если я попрошу её о крохотном одолжении? — спросил доктор, когда Кайталъярская тема совершенно себя исчерпала. — Не согласится ли госпожа поделиться правдой касательно того благоустроительного проекта, который ныне реализуется на средства Лейли Леван?

— Разумеется, но должна предупредить, что ничего интересного и захватывающего в этом проекте нет.

— Охотно верю! Но видите ли, — он указательным пальцем подвинул к ней бумагу, которая вот уже пару минут лежала на столе. — я говорю не об официальной версии, а о правде. Правда же заключается в том, что организм яшмати не может выдерживать влажность воздуха выше тридцати граммов на кубический метр, а особенно если рядом велика концентрация насыщенного водяного пара с температурой выше сорока градусов. Это показали недавние эксперименты наших достопочтенных...

Ирада сочла себя вправе его перебить: очевидно, что этот дом она покинет через минуту-две и никогда больше сюда не войдет, так что вежливость теряла смысл.

— Господин Буудай не сочтёт ли за дерзость, если я приглашу его завтра со мной на болота? Там господин ученый доктор сможет убедиться, что его достопочтенные товарищи оказались неправы — как и во всём остальном, что они понаписали про так называемых яшмати.

— Но ведь дражайшая госпожа Янгыр понимает, что нам вовсе не нужно летать на солнце, чтобы знать, что оно горячее? А откуда мы, спрашивается, знаем это? Из научных изысканий — откуда же еще! Так вот из тех же научных изысканий мы знаем, что на болотах госпожа Янгыр смогла бы пробыть самое большее пару часов, после чего потеряла бы сознание от удушья.

— Это мы знаем из изысканий человека, которого осмеяли и лишили Права Преподавания Повсюду со скандалом, потому что все его теории были полным бредом, правильно ли я помню? — скрывать раздражение ей казалось глупым и даже невежливым: в конце концов, если ты спокойно реагируешь на оскорбления, то ты поощряешь оскорбляющего, а это вредно для общества в целом. Однако к удивлению Ирады местное "общество", кажется, не обращало никакого внимания на её с Буудаем разговор.

— Осмеяли — да, — Буудай при этом оставался чрезвычайно спокоен и холоден. — Но что бы сказали семьдесят лет назад человеку, который предложил бы — смешно сказать! — резать себя и втирать коровий гной в рану, чтобы обрести иммунитет к оспе! — Его аргумент вывел Ираду из равновесия — но вовсе не по той причине, по которой он думал. — Достопочтенный основатель нашей партии, величайший из живших на свете хирургов, доктор Алияр Миргалим опередил своё время на века. Да-да, моя дорогая, пройдут века, прежде чем человечество в полной мере сможет понять и применить на практике хотя бы крупицу его мудрости — и я вовсе не надеюсь встать в авангарде этого движения, о нет! О таком скромный человек вроде меня не может и мечтать! Всё, чего я хочу, — это беззаветно служить правде так же, как служил ей Миргалим и служат его верные последователи. Служить ей всей душой, каждый час, каждую минуту, что я живу. И я могу лишь мечтать, что таким образом я приближу тот день, когда человечество откроет глаза и устремит взгляды к истине. Именно поэтому, я например, никогда не лгу. Может показаться, что это невозможно, однако путём жесточайшей самодисциплины мне удалось довести себя до состояния вопиющей правдивости. Вопиющей, потому что — это я считаю своим маленьким открытием — когда человек изгоняет ложь из жизни, то правды в ней становится так много, что он уже не может молчать о ней и принужден кричать, вопить правду всюду, где только может. Именно поэтому моя душа пришла в невероятное возмущение, когда я узнал от дражайшего господина Рауфа, что Лейли Леван неделю за неделей оскверняет ложью департамент путей сообщения нашего города. Да, я узнал, что она рассказывает там нелепицу о том, что якобы в прокладке пути принимает участие заграничный талант, который ей удалось отыскать благодаря прозорливости её сына, и талант этот никто иной, как яшмати. И как может честная душа терпеть такое? Как может честная душа не кипеть от возмущения, когда достойный человек лжёт своим равным прямо в глаза? Но я не хочу быть к ней слишком суровым, ведь сердцу не прикажешь! Что поделать, если твой сын влюбился в носительницу ущербной крови? Что поделать, если ты любишь своего сына и хочешь, чтобы он был счастлив? Пусть госпожа Янгыр знает: я не виню в сложившейся ситуации ни госпожу Леван, ни даже госпожу Янгыр. Жизнь — штука сложная, суровая, коварная, полная компромиссов и сделок с совестью. Но к счастью, у нас есть способ исправлять содеянное нами зло и позволять правде вновь торжествовать. Пусть госпожа Янгыр подпишет это отречение. Пусть сознается, что никогда в действительности не принимала участия в прокладке пути через болота. Я понимаю, что сознаваться в таком тяжело. Именно поэтому я не заставляю госпожу Янгыр произносить отречение от лжи вслух или даже писать его своей рукой — я обо всем позаботился. Всё, что ей осталось сделать, — это поставить подпись. Вот чернильница, вот ручка. Давайте вместе поможем правде...

Ирада поднялась из-за стола, взяла лист, смяла его и запустила в раскрытое окно. Всё время, что Буудай разглагольствовал, она смотрела на троих, что сидели на диване поодаль. Они, разумеется, уже понимают, что к чему. И судя по тому, что никто не вмешивается, они просто собираются делать вид, будто ничего не происходит. Ничего нового: так себя вели люди на её родине, присутствуя при унижении ученика наставником или подчиненного — начальником. На следующий день все просто притворяются, будто ничего не было.

— Поймет ли госпожа Янгыр, — сказал доктор ещё более тихим и сдержанным тоном, чем прежде, — если я скажу, что правда должна восторжествовать сегодня любой ценой?

У единственной двери на лестницу стоял слуга — тот самый, что принес бумагу. Стоял уже полчаса, не меньше. Выходит, он не просто отдыхал или ждал дальнейших указаний — все свои указания он получил давно, вот только когда именно? Окажись Ирада в этой ситуации в свою первую неделю в Сазлыке, то сошла бы с ума от абсурдности, однако посещения интеллектуальных салонов неплохо подготовили её к столкновениям с вопиющей бессмысленностью. Нельзя концентрироваться на том, что говорят эти люди, нельзя с ними спорить, нельзя удивляться тому, какой бред они несут.

Но что же тогда? Силовой вариант исключается — это именно то, на что её провоцируют. Доктор не идиот и не сумасшедший — спасибо господину Таю Левану, что доходчиво объяснил это! Нет-нет, доктор и не рассчитывал, что она будет что-то там подписывать. Плюсом ситуации является то, что и первыми они не нападут: эти старики на диване — никакие не бойцы, да и вообще они, очевидно, всю эту ситуацию разве что терпят. И куда делась жена Буудая? Хотя какая разница! А эти — сидят, молчат, смотрят, ждут, что будет дальше, проклятые скоты. Но их терпению есть предел. Они многое могут простить своему гостеприимному хозяину, но не что угодно, и он это знает, иначе не стал бы даже морочить себе голову всеми этими разговорами.

Жаль, что они на третьем этаже — она смогла оценить высоту, наблюдая за полетом бумажки. Что ж, придётся тянуть время до приезда Рауфа. Возможно, это изменит ситуацию в её пользу — маловероятно, чтобы Рауф оказался с Буудаем заодно: он неоднократно высказывался против антияшматизма публично. Даже если всё это было ложью, то репутацию хранить все равно надо.

— Дорогой господин доктор, — Ирада села обратно, — вероятно, неправильно истолковал мой жест. Пусть господин доктор поправит меня, но, насколько я понимаю, правда — это ведь не просто отсутствие лжи. Правда — это что-то, что должно занять место лжи, верно? Вы назвались охотником до правды, а после этого тут же предложили мне расписаться под отказом от лжи. Но что же до правды? Неужели вы не хотите знать, как всё было на самом деле? — говоря это, она не забывала посматривать в глаза и людям на диване. Они прятали от неё взгляды.

— М-мхм, ну-у, это... — Буудай побарабанил пальцами по столу и как будто невзначай обернулся к дивану, — это что-то, на что я просто не мог рассчитывать! Госпожа Янгыр должна меня понять: яшмати известны природной склонностью ко лжи и лицемерию, так мог ли я предположить, что их представительница сама предложит мне что-то большее, нежели отсутствие лжи?

— Прекрасно понимаю уважаемого доктора. Если он не возражает, то я начну сначала. Как доктор уже мог догадаться, ложью в официальной версии является абсолютно всё: даже моё знакомство с сыном Лейли Леван — фикция, так как познакомиться я с ним могла бы только в ходе работ на болоте, а я там, разумеется, не была. Это известный приём — сочинить о себе маленькую ложь, чтобы за ней скрыть ложь огромную. В действительности я даже не знаю имени сына госпожи Леван.

Всё моё участие в проекте на самом деле началось со встречи с господином Берком — это произошло в гостинице на Второй Бумажной улице. Я тогда только-только прибыла в Сазлык, ещё никого тут не знала, а с Берком мы просто разговорились в кафе на первом этаже. Он сказал, что его издательство могло бы заинтересоваться тем, чтобы вести дела с моей семьей. Это вполне логично: как понимаете...

— Одну минуточку! Госпожа Янгыр не пояснит ли, м-м, какого именно господина Берка она имеет в виду?

— О, прошу прощения, я полагала, что он знаменитость, разве нет? Хотя конечно, знаменитость — понятие относительное: вот и Джэвейда Фируза в одних кругах знают прекрасно, а в других о нём и не слышали. Это, конечно, вполне логично, если подумать: с чего бы господину учёному доктору знать каждого издателя, пусть бы даже в своем родном городе? Я не должна была предполагать, что все присутствующие его знают, это моя ошибка. Что ж, исправлю её. Господин Берк владеет небольшим книжным издательством — он занимается преимущественно поэзией, причем поэзией старой, неизданной ранее. Он интересуется той поэзией, которую авторы создали до того, как прославиться. До знакомства с ним я и подумать не могла, насколько это плодотворная тема, но это ведь это так логично: вот живет человек и пишет стихи, упорно трудится, старается и, наконец, достигает признания годам к двадцати — но что же со всем, что он написал в ранние годы? Увы, большая часть просто будет навсегда потеряна для общества, погребена в семейных архивах. И это в лучшем случае! В худшем случае всё это будет просто уничтожено, выброшено или сожжено нерадивой гувернанткой, которая по глупости примет черновики гения за канцелярский мусор! Но хвала небесам: у вашего города хотя бы есть добрый господин Берк! Он отыскивает эти семейные архивы, ведёт переговоры с родственниками давно почивших знаменитостей, а его слуги перекапывают тонны бумаг в поисках сокровищ словесности.

Увы, у многих других городов нет пока своего господина Берка. В частности, нет его и у Кайталъяра. Я предложила помощь моей семьи в деле господина Берка — у моей семьи, знаете ли, транспортное и складское предприятие. Так вот, возвращаясь к болотам и дорогам: господин Берк сказал, что взамен готов помочь мне устроиться в Сазлыке. Он сказал, что его знакомые сейчас как раз взяли у города крупный контракт на благоустройство путей сообщения — и так мы подходим к фигуре Лейли Леван. Берк свел меня с ней неделей позже. Она предложила мне синекуру в проекте, и я согласилась. И не я одна, нас там было четверо. Двух подбирал господин Берк, и ещё с одним познакомилась я сама. Судя по всему, господин Берк решил, что раз Лейли Леван потворствует, то можно вписать в этот проект вообще всех своих знакомых яшмати.

— Одну минуточку! — встрепенулся Буудай. — Каких именно? И сколько-сколько их было?

На этом этапе Ирада уже осознала, что Рауф не приедет. И не должен был, разумеется. В очередной раз она поражалась тому, как легко её одурачить, если найти правильный подход. Но нет, поражаться некогда — надо переизобретать план побега. В очередной раз окинув взглядом комнату, она таки разглядела в масляно-свечной полутьме лучик надежды: дама в красном пиджаке уже не общалась, а очень даже спала, запрокинув голову на спинку дивана. Все люди в этой комнате уже давно не юны, кутить ночь на пролет им должно быть весьма непросто. Более того, они начали выпивать ещё в салоне, а здесь продолжили. Им не продержаться дольше двух-трех часов. Даже слуга, хоть был и не старик, но уже не стоял у двери, а сидел на стуле неподалеку. Большая ошибка, дружище: будь ты настроен по-настоящему серьезно, пристегнул бы себя ремнем к дверной ручке.

К счастью, дальше история уже сочиняла сама себя — Ираде оставалось только вовремя открывать рот, чтобы давать ей выход. Она рассказала всю правду: подробную биографию каждого из друзей-яшмати господина Берка, то, какие у них связи в совете и в чайной партии, то, как один из них пропал накануне подписания бумаг и как его пришлось искать по всему городу. Буудай требовал пояснений всего ещё один раз — ему захотелось уточнить, кто была эта госпожа Айла, которая ссужает яшмати деньги без процентов. Айла любила сады камней, имела четыре аквариума с болотной флорой и фауной, проживала на Печатной улице — окна её квартиры выходили как раз на центральную регистратуру. Что ещё о ней сказать? ещё Айла прекрасно разбирается в декоративном растениеводстве — ах, как по душе пришелся бы ей магазин наподобие того, что они встретили по дороге! Это всё разумеется, не столь важно, однако помогает понять, почему Айла вот уже десять лет помогает яшмати — а один раз она пошла настолько далеко, чтобы шантажировать какого-то издателя, который собирался выпустить книгу с очередной порцией правдивой правды от последователей доктора Миргалима. Понятное дело, сдал своего коллегу никто иной, как господин Берк.

Буудай, как и его слуга, поступил опрометчиво: выбрал себе стул с удобными подлокотниками и высокой спинкой в мягкой обивке. Продолжая повествовать о жизненном пути госпожи Айлы, Ирада обернулась — слуга спал, широко разинув рот и пуская слюни. Осторожно встав из-за стола, она заглянула в лицо господина скульптора — он оставался единственным бодрствующим. Парвиз как будто испугался её взгляда и тут же слегка повернул голову, чтобы спрятать глаза — и увидел, что он остался единственным слушателем прекрасной повести о том, как госпожа Айла нанимала учителей детям яшмати, чтобы тем было проще поступить в университет. Парвиз замешкался на мгновение, а затем повернулся к Ираде и быстро-быстро закивал, после чего медленно откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди и закрыл глаза.

Дверные петли в квартире Буудаев были прекрасно смазаны — просто прелесть. Пол и лестницы тоже были в отличном состоянии — словом, этот дом явно достоин лучших хозяев. Кухонное окно на первом этаже вело на внешнюю галерею. Ирада позаботилась о том, чтобы помять все цветы в горшочках — хоть бы они оказались дорогими! Спустившись во двор, она нашла окно третьего этажа, возле которого просидела всю эту ночь, а в клумбе под окном — смятый лист бумаги. Пригодится.

Молодой консьерж, разбуженный ударами её каблуков по брусчатке, вышел из своей будочки и, стремясь придать голосу бодрость и живость, рапортовал:

— Извозчика ещё нет, госпожа! — он взглянул на узкую башенку, что возвышалась над многоквартирным домом. — Хм-м... странно: и маяк не зажжён...

— Нет-нет, не беспокойтесь: я попросила никого не вызывать, хочу прогуляться пешком. Эти улицы совсем не те, когда на них толпы народу. А сейчас — самое время.

Консьерж улыбнулся, позабавленный очередной господской причудой, и отпер ворота. Возвращаясь той же дорогой, что пришла, Ирада жалела, что давешний магазин самообслуживания не принадлежал никому из этих мерзких скотов. Очевидно, их квартал всё-таки недостоин такого магазина. Следовало бы сжечь его ко всем чертям — во имя "суровой правды жизни". Сгорел ваш магазин, господа. А значит что? Значит квартальчик-то ваш того — протух. Попортился народ! А не попортился — и магазин бы уцелел. Правда жизни, господа!

Что же до самих местных жителей, тут и вовсе дело ясное: утопить в болоте, скормить Каримовым свиньям, дождаться навоза и вымазать им с фундамента до крыши особняк Пряничного Человека. В течение следующих пятнадцати минут Ирада изобрела для этих ублюдков пятьдесят казней, и тут осознала, что ей нельзя идти домой. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться в объятиях сестры — но идти домой? Дома сабля, дома карабин, дома две бомбы — нет-нет, куда угодно, только не домой! Вся пряничная партия, разумеется, умрёт страшнейшей из смертей, но не сегодня. Невозможно целиться, когда руки трясутся и кровь стучит в голове.

Какое счастье, что ей есть, к кому пойти. Заслужила ли она это счастье? Если да, то явно не умом. Быть может, ей вообще не стоит отходить от умных людей дальше, чем на пять шагов? Что если завтра незнакомец в маске сделает ей пару комплиментов и предложит посмотреть его коллекцию древних мечей, которая прямо вот тут, в этом тёмном подвале? Ей бы следовало поставить собачью будку во дворе у Эсен и поселиться в ней, чтобы в случае чего говорить не в меру улыбчивому дяденьке с конфеткой в руках: "Ой, извиняюсь, но я ничего не знаю, мне надо спросить у мамочки", — и бежать за мудрым советом.

Слуга нехотя пустил её в дом Леванов: пытался убедить, что господин Ниджат много работал вчера, что у него проблемы со сном в последнее время, что утро уже совсем скоро, а встаёт он рано. С великим трудом, но Ирада всё-таки предотвратила покушение на мерзавца-слугу — и откуда у неё столько самоконтроля сегодня? Не иначе от усталости. Оказавшись в комнате Ниджата, она упала на кровать и несколько минут плакала, причём как-то совсем чудно: глаза не щипало, мышцы лица не сокращались самопроизвольно, даже дыхание не перехватывало — просто лились слезы. Ниджат, честь ему и хвала, не растерялся: принес и поесть, и попить, и обняться не забыл. Немного придя в себя, она рассказала о случившемся и положила на одеяло скомканный лист.

— Передай маме. Под неё кто-то копает. И я сильно сомневаюсь, что лично Буудай.