Фальшивка

С недавних пор жизнь слуг в доме Кюмсалей значительно страдала от капризов молодой хозяйки, вызванных припадками острой симпатии. Всякий день, что Сана гостила у них, Шэди не пускала слуг на второй этаж — и это мешало выполнять их прямые обязанности. Сана осторожно пыталась выяснить, чего именно Шэди опасается, и в конце концов та призналась, что очень боится: вдруг слуги поймут, что хозяйка с новой подругой не только лишь беседует о прекрасном. А если поймут, то непременно начнут подслушивать и подглядывать — они это дело любят! А подглядев, непременно начнут сплетничать, а меньше всего на свете Шэди хотелось бы однажды услышать историю о себе самой в интерпретации гувернантки или повара.

Сана попыталась успокоить её: слуги, разумеется, догадались обо всём сразу же, и если намеревались, то уже всё подслушали и подглядели, так что теперь поздно волноваться. Шэди это не успокоило, а очень даже наоборот. Сана попыталась пойти обходным путём: раз они уже всё знают, то осложнять им работу — это только во вред. "Уж не знаю, в каких отношениях ты с ними сейчас, но портить их точно не стоит — особенно если опасаешься сплетен. Если не будешь мешать им работать, то у них станет куда меньше желания использовать что бы то ни было против тебя". Этот довод почему-то погрузил Шэди в ещё большую тревожность.

Отсюда и далее разговор у них не клеился: Шэди то и дело уходила в себя и выпадала из беседы, отвечала на вопросы односложно, сама ни о чём не спрашивала, а затем и вовсе замолчала, и в конце концов Сане это надоело. "Шэди, ты, может, устала? Если так, то можем и в другой день погулять, парк никуда не денется", — эта реплика почему-то очень напугала Шэди, и та принялась уверять, что чувствует себя отлично, что никаких проблем нет и что она всего-навсего вспомнила какую-то дурацкую историю из прошлого, которая на мгновение испортила ей настроение. Сана, конечно же, с легкостью могла бы вернуть её настроение в норму — как жаль, что у неё так много дел сегодня, но в этом, конечно же, ничего страшного нет, и Шэди понимает, что раз Сана обещала другим людям быть у них этим вечером, то тут уж никуда не денешься, и Шэди вовсе не настаивает, чтобы Сана отказывалась ради неё от каких бы то ни было своих планов, потому что меньше всего на свете она хочет причинить кому-то неудобства.

Когда заросли шиповника скрыли их от посторонних глаз, Сана провела ладонью по спине Шэди: жара не спадала, носить ткань толще бумажного листа было невозможно, и на ощупь казалось, будто на Шэди вовсе нет рубашки — да и шаровар как будто тоже нет. "В четверг. Будем поднимать твоё настроение в четверг".

Сана и сама с радостью осталась бы на весь вечер и всю ночь — хотя бы ради возможности проникнуть в пустующую комнату Зуланда, так кстати пообещавшего вернуться лишь под утро. Но нет, этот ход был бы преждевременным и очень рискованным. Увы, за минувшую неделю в деле господина законника она не продвинулась никак — хорошо еще, что нашла себе регулярную компанию на ночь, так что даже если Зуланд окажется ложным следом, то по крайней мере Сана развлечётся. Шэди к тому же, надо отдать ей должное, человек достаточно интересный и в других аспектах. Первоначальный план состоял в том, чтобы исчезнуть из её жизни сразу же, как только выяснится правда, но этот план уже в любом случае придётся пересматривать: во-первых, потому что Сана по глупости выдала их домашний адрес, за что получила по голове от Ирады. Во-вторых, потому что Сане уже и не хотелось, чтобы их пути расходились: Шэди приносила ей больше веселья, чем хлопот. Во всяком случае, пока что.

По дороге в дом Леванов Сана завернула на почту — и не зря: от Альтана пришел ответ. Генже и Фанис с дозволения Ирады написали сыну сколько-то дней назад, а Ирада вложила в тот же конверт ещё одно письмо от себя: просила разузнать о судьбе Токаев и имуществе Данифов. От Альтана также пришло два письма. В первом Альтан многословно радовался тому, что его родители выжили, и что их хозяйка тоже выжила, и что она продолжает заботиться о них, и что она самоотверженно дала разрешение начать переписку вопреки тому, что её враги могут ещё желать ей зла. Да, Альтан явно был уверен, что хозяйка прочтет оба письма, так что страховался изо всех сил.

Во втором письме Альтан благодарил Фарию за спасение его родителей и выражал готовность послужить ей за все те годы, которые не имел возможности отдать служению семье Даниф, уважая решение её достопочтенной матери, да не потревожит нас её дух. Альтан пообщался с соседями семьи Токай: в разгар смуты пара Токаев была в отъезде. Значит ли это, что они выжили? Через длинную цепь рукопожатий Альтан добрался до главного нотариата и выяснил, что уцелевшее в погроме имущество Токаев по сю пору не востребовано. Как только у нового правительства освободятся рабочие руки, они возьмут под охрану бесхозное имущество, и если оно не будет востребовано и впредь, то вскоре перейдет в собственность города. Пока же оно, по сути, отдано на расхищение — и расхищение идёт полным ходом. Это означает, что даже если кто-то из Токаев действительно жив, то этот кто-то с тех пор так и не вернулся в Кайталъяр.

Что же касается имущества Данифов, то его состояние точь-в-точь такое же. Уцелели два сарая, что стояли на отшибе, а также контора, примыкавшая к полицейском участку. Всё, что было в банковских хранилищах, увы, потеряно — банки полиция не отстояла, так что все они были разграблены. Сане тут пришло в голову, что это огромная удача для необъятного числа людей. Или не только лишь удача? В конце концов, ведь и полицейские начальники вполне могли кому-то задолжать — а тут возникла потрясающая возможность под шумок начать свою кредитную историю с чистого листа.

Сана быстро написала ответ от имени Фарии Даниф: попросила Альтана разузнать, что ей нужно сделать, чтобы вступить в наследство и передать ему доверенность на управление имуществом. Тогда они продали бы всё уцелевшее, и Альтан мог бы оставить себе часть средств, а все остальное отправил бы им. Или же, если какой-то банк с филиалом в Сазлыке уже возобновил работу, то можно отнести деньги туда, а почтой выслать именной вексель. Сана рассчитывала, что перспектива получить что-то с этой операции смотивирует Альтана действовать быстро и аккуратно. Обмануть он её не посмеет — разве что он сущее чудовище, которому нет дела до матери с отцом, но очень маловероятно, чтобы у Генже и Фаниса мог родиться такой ребёнок.

В доме Леванов Сана столкнулась с Лейли — та, причитая что-то себе под нос, протирала деревянную статуэтку в нише между окнами. Сана не узнала её со спины, потому что Лейли была без парика — своих волос у неё, судя по всему, осталось совсем немного, и те она сбривала под ноль, так что только на макушке чернело несколько островков. Обернувшись, Лейли указала тряпкой на Сану и нахмурила брови — это можно было понять только по морщинам на лбу, потому что бровей как таковых у неё не было, а те, что они видели раньше, видимо, были целиком нарисованными.

— Так. Ты кто из двух? — с напускной угрозой в голосе спросила Лейли.

— Сана.

— Тогда сестре ничего не говори.

Любопытно, конечно, почему Лейли считала важным скрыть лысину от Ирады, однако никакого способа вежливо поинтересоваться не существовало, так что Сана просто кивнула и поспешила покинуть помещение. Ниджат вернулся с работы недавно и, судя по всему, не до конца: весь разговор он то и дело возвращался за стол и писал что-то то в одну книгу, то в другую, то менял их местами, то доставал что-то из бюро, то прятал.

— Я тебе принесла новости от Ирады. Надеюсь, я не совсем невовремя?

— А почему лично? — он на мгновение даже поднял на неё глаза, но только чтобы убедиться, что перед ним именно Сана. Она давно заметила, что ему неловко рядом с ней — к тому же он постоянно делает большие паузы, прежде чем назвать её по имени, а так обычно поступают те, кто боится оговориться и нарочно замедляет речь, чтобы вспомнить, какое имя нужно использовать сейчас.

— Чтобы гарантировать, что послание никто не перехватит и не прочтет, — она решила не дожидаться приглашения и села на диван рядом с письменным столом, чтобы поподглядывать за Ниджатовой вознёй: он искал в справочниках пояснение какого-то правового термина.

— Это нельзя гарантировать, ты сама можешь прочесть.

— Нет, я тебе могу гарантировать, что вот конкретно это послание я никоим образом не могла прочесть.

— Как ты можешь это гарантировать?

— Послание устное, у Ирады не было времени писать. Что ты вздыхаешь? Кстати, ты не собирался ужинать? Тебе следовало бы, раз ты только с работы.

— Я могу предложить тебе фрукты, шоколад, печенье или что-нибудь холодное, что осталось с обеда, а ужин у нас будет, когда отец вернётся.

— Я согласна на всё. Так вот, Ирада одержала блистательную победу над гигантской лягушкой, мы с тобой должны гордиться. Позавчера утром в их лагерь приползла эта тварь, просто села возле верстака и сидела чёрт знает сколько. Кто первым проснулся и заметил её, тот разбудил остальных. Они собрались толпой, кричали на лягушку, махали горящими палками, но ей было вообще наплевать — она просто пялилась куда-то в никуда, поверх их голов, будто над ними висела какая-то очень интересная лягушачья газета, и она читала и не могла оторваться. Тогда Ирада решила, что придётся стрелять. Но тут есть проблема: если убить лягушку, то тогда у тебя посреди лагеря окажется двухсоткилограммовый здоровенный труп. Через час всё округу заполнят насекомые, через три часа сколопендры будут уже по тебе ползать, к обеду ты побоишься сетку снять, потому что сороконожки будут в рот лезть, и тогда вы все поумираете от голода, или...

— Сана, пожалуйста, не надо! Не надо вот этого про насекомых, ладно? Особенно про заползание в рот, я тебя очень прошу.

— Ладно. В общем, ты понимаешь проблему: лягушка сидит — не шевельнётся, прогнать её никак, убивать нельзя. Тогда Ирада решила, что выстрелит в ногу — чтобы ранить и вынудить отступить, а там она пускай помирает где-нибудь вдали — главное, чтобы не в лагере. Она рассудила, что если выстрелить в какое-то другое место, то лягушка разозлится и скакнёт на них — и точно кого-нибудь раздавит. Ирада и госпожа главный инженер взялись за оружие — у той пистолет был. Решили пробить лягушке оба колена разом на счет три. Выстрелили — и как минимум одна из них попала, потому что лягушка развернулась и прыгнула куда-то в сторону, но при этом кувыркнулась в воздухе, приземлилась на голову, ударилась о дерево, поднялась и поползла к воде. Короче, всё получилось. Но она всё равно прыгнула, ты представляешь? Даже с простреленной ногой! Прыгнула метров на пять! Там на месте её приземления кратер как от пушечного ядра — мне его показали. Ирада говорит, знаешь, что самое страшное в этих тварях? Они немые. Ты в них стреляешь — а они даже не пикнут, потому что голосовых связок нет. Представляешь: ты стреляешь во врага, попадаешь, а он разворачивается и молча уходит. Меня это почему-то сразу заставляет думать, что он вернётся. Это жуть, на самом деле!

— Лягушки глупые, они не мстят. У них памяти нет.

— Ну поди это рабочим объясни, они теперь плавать от острова к острову боятся.

— Дети, что ли?

— И они в том числе. Кстати, слушай, а чего там так много детей? Я не критикую, мне просто интересно: ну неужели это настолько дешевле?

— Я не вникал, честно скажу. Возможно, именно эти почему-то были самые дешёвые. Может, они из квартала, который недавно сгорел.

— А ещё Ирада просила передать, чтобы ты за книжкой пришёл, которую она одалживала. В десятницу, после двадцати трёх.

— Да, спасибо, — Ниджат при этом даже глазом не моргнул, будто речь и впрямь шла о книге. — Это всё? Ты бы про Ираду ещё что-то рассказала, что ли, а то только про лягушку.

— Да у неё вроде больше ничего не происходило.

— Это я понял, а чувствует она себя как?

— Злится. Не совсем понимаю твой вопрос, честно говоря. Если тебе интересно, собирается ли она жестоко мстить всем обидчикам, то да, собирается, но нет, не будет.

Ниджат потянулся к подносу, только что принесённому служанкой.

- Сана, слушай... ты можешь мне помочь? То есть, я уверен, что ты можешь, но я пойму, если не захочешь. Я хочу подобрать слова, чтобы сказать твоей сестре кое-что, но я хочу сделать это так, чтобы она не обиделась. После всех этих происшествий она, как ты сама говоришь, на взводе, и я не хочу случайно ещё сильнее вывести её из равновесия. А ты её хорошо знаешь, ты можешь вообразить себе, как она отреагирует на те или иные вещи.

— Допустим. А что за вопрос-то?

— Я могу только догадываться, насколько это жутко, насколько это мерзко — приехать в другой город и столкнуться здесь с какой-то вопиющей дикостью и варварством, подвергнуться нападению буквально ни за что. Я хочу как-то успокоить её. Я хочу объяснить ей, что, несмотря на эти проблемы, здесь всё-таки можно хорошо жить, и что проблем этих можно легко избежать. В сущности, проблема Сазлыка называется двумя словами: партия пряностей. Эти люди в большинстве своём — мерзавцы и подлецы, а кто сам не такой, тот прислуживает мерзавцам и подлецам. Если держаться от них подальше, то... в общем, я хочу сказать, что от них нужно держаться подальше. И это именно то, что многие местные делают! И правильно делают.

— Ниджат, я всё поняла, брось это. Вот всю эту идею. Просто брось. Ты не поможешь Ираде почувствовать себя лучше, если начнёшь объяснять, что "не всё так плохо". В этом же твоя идея? Ты хочешь сказать: Ирада, дорогая, не грусти, всё не так плохо! Но что именно "не так плохо"? Ты хочешь сказать, что в Сазлыке есть не только плохое, но и хорошее? Прости мой тон, пожалуйста, но ты же сам чувствуешь: это глупость! Где угодно есть плохое и хорошее, какой смысл это говорить? Или ты хочешь сказать, что вот эти конкретные люди не так плохи, потому что, сюрприз-сюрприз, их можно избежать? Но и это, мягко говоря, не открытие. Или ты хочешь сказать, что со временем ситуация изменится? Но почему? Кто её изменит? Или ты хочешь сказать, мол, живут же как-то люди? И вот это я тебе точно не советую говорить, потому что нам — и мне, и ей — наплевать, как и почему кто-то готов терпеть к себе скотское отношение. Хотят — пусть терпят! Кто считает, что заслуживает этого, тот пусть терпит. Но мне кажется, ты ничего из этого не хотел сказать. Ты хотел сказать, что желаешь Ираде добра и что хочешь ей помочь. Вот и скажи ей это. Она не ждёт, что ты предложишь ей штурмовать Аирово поместье или кидать бомбу в окно Буудая. Но если ты хочешь помочь ей словами, то просто скажи, что любишь её. Это тебя ни к чему не обяжет, но напомнит ей, что она кому-то важна. Кому-то, кроме меня, естественно.

Ей было приятно, что Ниджат не бросился сразу же возражать или соглашаться — это значило, что он по меньшей мере задумался. А пока он думал, Сана принялась за ананасы в сиропе.

— Да, я хочу сказать это, но не только это. Это я ей и так говорю. Мне не сложно повторить лишний раз, но это не единственная мысль. Можно, я расскажу тебе о нашем с ней знакомстве?

Сане это предложение пришлось весьма по душе. Хочет ли она послушать историю про саму себя? Да ещё бы!

— Я думаю, Ирада тебе рассказывала, что мы познакомились на совете, да? По моей инициативе — её полиция попросила рассказать о том нападении, я её увидел, и она мне понравилась. И я подумал: она тут недавно, наверняка ей интересно завести знакомых, которые могли бы помочь устроиться в городе. У меня на тот момент уже несколько месяцев никого не было, но я не то чтобы даже собирался с кем-то отношения заводить, потому что некогда. Я не рассчитывал, что дело пойдет дальше светских бесед днём и более... откровенных бесед ночью. И поначалу она мне показалась просто дочкой богатых родителей, которая очень хорошего мнения о себе. Ну и славно, подумал я, меня всё устраивает. А потом я увидел, что она на самом деле врёт, что была бездельницей. Я видел избалованных бездельников. И что-то она многовато думает, чтобы сойти за одного из них.

И тут мне пришло в голову: но ведь это не случайно, что она решила уехать от родителей, так? Быть может, в этом всё дело? Быть может... Сана, прости, я не хочу неуважительно высказаться о вашей семье, но я именно поэтому и прошу тебя о помощи. Так вот, подумал я, быть может, в том и дело? В семье? Может, они просто не давали ей заниматься тем, чем она хотела? Может, они если и не принуждали к чему-то конкретному, то убеждали её в том, что деловой человек — это так, так и вот так, а любой другой — бездельник и дурак? Пожалуйста, прости, если я кого-то оклеветал! Но скажи: может ли это быть правдой?

— Может, — она произнесла это слишком тихо и выдала себя с потрохами, и если бы Ниджат не был слишком взволнован, то заметил бы это. Она притворно откашлялась и продолжила. — Да, может. Я и сама не всё знаю, я всё-таки с ними не жила, но ты вполне можешь быть прав. Наши родители... имели очень жёсткие представления о том, что такое достойный человек. Довольно узкие представления. В них было трудно влезть, — она ощутила какой-то удар изнутри себя, будто кто-то стукнул не тело, а саму её душу, и сказал: вот! Вот!

— И не нужно было влезать, — продолжила она. — Было ошибкой пытаться в них влезть. Они были неправы. Но ты же понимаешь, как тяжело это сказать? Говорить такие вещи надо научиться. Научиться выговаривать такие сложные формулы, как "да, конечно, они были прекрасные люди и многое мне дали, да, я люблю их, да, они любили меня, но!"

Говоря это, Сана показывала волну рукой, а на последнем слове стукнула ребром ладони по столу — поднос и блюдечки весело зазвенели.

— Но... но если я хочу не просто встать им на плечи, но и прыгнуть ещё выше, то я должна исправить их ошибки. Прости, что от первого лица, но ты понимаешь: они и мои родители тоже, так что здесь я вправе сказать за нас обеих. Так что да, Ирада себя недооценивает, вполне искренне. Но как это связано? Ты ведь начал с пряничной партии?

— Связано это вот так. Однажды Рузи позвал вас в салон, там Ирада услышала речи пряников, на следующий день пришла ко мне и сказала, что они — худшие люди на планете, что они грязь, что они дерьмо. И я подумал: ясно, столкнулась с антияшматистами, и они посвятили её в свою теорию о недолюдях. А потом пару дней спустя она приходит ко мне и устраивает скандал: ей полицейская урядница только что открыла существование антияшматистов. И я был ни жив, ни мертв. Как? То есть, она не знала?! То есть, она возненавидела пряников по другой причине? Но по какой, чёрт побери?! Они же во всём остальном излагают ровно те самые взгляды, что и она! Не пойми меня превратно: не теми же словами, не один в один, не во всём, но по духу — это ровно то самое! Сана, ну вот ты мне скажи: мог возненавидеть пряников человек, который километровой дугой обходит любого, кто кажется ему недостаточно богатым?

— Подожди, что?

— Когда мы с Ирадой познакомились, она обходила всех людей без головных уборов и без запонок по широченной дуге. Я не знаю, осознанно или нет. Она смотрела на них, как на прокаженных, и огибала так, чтобы ни в коем случае не соприкоснуться одеждами. Знаешь, она маневрировала в толпе народа, как кот, к хозяевам которого пришли гости, и он теперь пытается пройти к миске с едой так, чтобы никто не погладил.

— Я понимаю, о чем ты. Это нормы этикета... некоторой очень конкретной части Кайталъяра. Я так понимаю, это вызывало неодобрение?

— "Неодобрение" — неправильное слово. Но когда она спрашивала меня, выглядит ли иностранкой, я даже не знал, что ответить, а ответить надо было вот... вот это! А я то ли постеснялся, то ли... Но в своё оправдание могу сказать, что и сам не сразу понял, что происходит. И ещё скажу на всякий случай: я не осуждаю её за пренебрежение в адрес других людей. Это было бы лицемерно с моей стороны, потому что в Сазлыке есть партия, которая осуждает пренебрежение, и я в эту партию не вступил.

— Позволь: а почему?

— Я ни в какую не вступил, если тебе это интересно. Чтобы играть в эту игру, надо уметь орать на людей и уметь держаться, когда на тебя орут. Я не могу, я ломаюсь под давлением. А вас с сестрой благословляю: хотите заседать в салонах — на здоровье, у вас отлично получится, вы умеете получать по лицу, утираться и дальше получать.

Если бы со мной произошло то, что произошло с ней... если бы со мной там заговорил человек, чтобы меня, по сути, похитить и удерживать силой... но согласись, это ведь именно то, что произошло, и если бы у нас были доказательства, то Буудая судили бы за похищение! И если бы со мной это случилось хоть раз, то я бы никогда в этих салонах снова не оказался!

А Ирада пришла ко мне, отдышалась, водички попила и сказала, что ничего, вот вернётся — и всем там покажет! Это для меня немыслимо. Я себя успокаиваю тем, что я, быть может, благодаря своей осторожности поседею на год-два позже некоторых, но как-то неубедительно это. Вернусь к теме с твоего позволения. Ирада увидела в пряниках зло до и помимо того, как они атаковали лично её. Почему? Значит ли это, что они являются объективным мировым злом? Таким, которое распознает любой, даже близкий им по воспитанию и привычкам человек, но который просто не хочет быть подлецом? Мне, конечно, приятно думать, что да, потому что я пряников люто ненавижу. Но как ты думаешь: здесь может быть что-то еще? Вот ты — тебе они ведь тоже не понравились? Я понимаю, что вы с Ирадой росли в разных условиях, и по тебе сразу видно, что ты не из тех, кто бьёт служанку по лицу за непроглаженную простынь, но...

— Ничего себе, Ирада такое делала?

— Она клянется, что всего один раз и что ей потом было стыдно.

Не один, не было.

— Это влияние матери. Дядя Хадир совсем не такой. Он был добрый человек. Мне порой казалось, что его характер был даже чересчур мягкий — ну, в каких-то отношениях. Он не смог бы никого ударить — разве что если бы кто-то напал на него или меня. Хотя я даже на этот счет не уверена, если подумать. Наверно, хорошо, что никто так никогда и не напал. Что же касается пряников, я не знаю. Я не думала, почему они нам не понравились. Они страшные. Мы обе сошлись в том, что они нас пугают, но не поняли, чем именно. Так... — Сана с грустью взглянула в опустевшую тарелку. — Что ты там ещё хотел ей сказать?

— Я передумал. Я понял, что собирался сказать глупость.

Сана пожала плечами, отодвинула тарелку и потянулась за лимонадом.

— Как хочешь. Этот разговор оставим между нами или..?

— Сана, ну за кого ты меня держишь? Я же понимаю, что вы с сестрой всем делитесь.

Ниджат даже не представлял, насколько был прав — как жаль, что все шутки на эту тему ей придётся оставить при себе.

— Тебе ананасы понравились?

— Да. Извини, я ими как-то увлеклась. Организм пытается надышаться перед смертью: я сейчас иду на четырехчасовой спектакль без антракта.

— А с кем? Или одна?

— С подругой. Ты её не знаешь. И это, я поняла, что ты решил беседу сворачивать, и я даже не против, потому что мне бежать надо, но ты имей в виду: я всё запомнила, и мы к этому разговору ещё вернёмся.

Струсил, значит. Хотел сказать что-то важное, но не смог. Хотел о чем-то спросить, но так и не спросил. А быть может и не стоит передавать этот разговор Ираде? Как Ниджат надумает, так сам ей всё скажет. В текущем виде слова Ниджата звучат как черновик сочинения на тему "Что сделать, чтобы перестать чувствовать себя плохо из-за того, что близкому человеку плохо?" Будет несправедливо, если Сана побежит показывать Ираде этот черновик — это может испортить впечатление от чистовика. У которого, если уж на то пошло, и тема может измениться на более достойную.

Театральная постановка, как и сам театр, ничем Сану не потрясли — в Кайталъяре она видала декорации побогаче, актеров поубедительнее и драки поэффектнее. Когда главный герой бежал из разбойничьего плена, то получил такой удар мечом, от которого должен был умереть прямо на месте. Понятно, конечно, что они вынуждены делать движения нарочито размашистыми, чтобы зрителям было всё хорошо видно, но настоящие профессионалы умеют делать это так, чтобы при этом не оскорбить фехтующую публику. А в целом вышло весьма развлекательно.

Когда они оказались в буфете, Сана аккуратно, но решительно пресекла попытки Эсен обсудить пьесу — ночь подходила к концу, а у неё оставалось ещё одно несделанное дело. Госпожа нотариус, как кажется, пребывала в прекрасном настроении и была готова вести беседы о чём угодно, а значит лучшего момента могло и не представиться. Сана понимала, что так давно интересовавший её вопрос, если задать его неправильно, может натолкнуть Эсен на очень опасные выводы. Особенно с учетом того, что Эсен не могла не заметить, как Сана пялится на неё периодически. Сегодня, например, это стало просто неизбежно, глупо было даже бороться с собой: Эсен весь вечер ходила с расстёгнутыми тремя верхними пуговицами на обеих рубашках — из-за духоты, разумеется. Ключи с её шейной связки лежали на груди, как на полке, и периодически звякали друг о друга и о пуговицы.

Сана начала с того, как бы между прочим сообщила пару фактов о своей семье, потом — ну, раз уж на то пошло — рассказала, как познакомились её родители, как познакомился её дедушка с несуществовавшей в реальности бабушкой Гизем из Бёледжусирта, и, наконец, ощутила, что теперь её вопрос звучит оправданно.

— Эсен, а как вы с Нулефер познакомились?

Чем пристальнее Сана наблюдала за мимикой и жестами Эсен, тем меньше понимала, что та чувствует.

— Прости, что я такую паузу делаю, я просто пытаюсь сообразить, что именно тебя интересует. Ты же понимаешь, что я по работе где только ни оказываюсь? Или тебе любопытно, как мы сошлись?

— Ну... да, наверно. Ладно, давай я скажу правду: мне кажется, что мы с Ирадой не нравимся твоей жене. Мы постоянно чувствуем себя неловко в её присутствии. Я бы хотела понять, что она за человек. Вот я и спрашиваю. Может, ты сейчас скажешь, как вы полюбили друг друга, и я пойму, кто она такая, и пойму, что она хороший человек, и тогда, может быть, у нас с ней как-то наладится общение. Мне ведь придётся с ней общаться снова и снова. И я хочу, чтобы нам всем это было не в тягость.

— Хорошо. Тогда, надеюсь, ты поймешь, почему на этот вопрос нет простого ответа.

— Я и не надеялась. Я знаю, на что иду, задавая тебе вопросы, — Сана приложила много усилий, чтобы это прозвучало легко и дружелюбно. Но получилось ли?

— Хорошо. Слушай. Человек рождается очень доверчивым. Природа сделала нас такими, чтобы мы могли учиться у наших родителей, потому что инстинктов у нас нет. Так что если мы не будем учиться, то погибнем. Но чтобы учиться, нужно доверять учителю. Поэтому в детстве у нас есть очень сильная вера во всё, что нам внушают. Нам говорят: тебя зовут так-то. И мы верим. Нам говорят: суп едят ложкой. И мы едим. Нам говорят: огонь горячий. И мы с ним не играем. Но природа экономна, даже скупа. Она неохотно даёт что-то сверх необходимого для продолжения рода. В детстве у нас всех есть вера, чтобы учиться. Но взрослым учиться не нужно — они уже могут выживать и размножаться, ничему новому не учась. Поэтому с возрастом вера истончается, а потом ломается вовсе. И когда это происходит, человек смотрит на вещи и других людей вокруг себя и начинает задаваться вопросами: а так ли всё?

Мне говорят: здравствуйте, госпожа нотариус. А я думаю: правда ли я нотариус? Я привыкла считать, что да, и эти люди вокруг твердят мне это. На чём держится это утверждение? На том, что я была нотариусом вчера? И что? Почему я должна быть им сегодня? Нет никакой необходимости в том, чтобы мир работал именно так. И знаешь, был один конкретный случай, который сильно на меня повлиял. Когда я училась в первых классах, родители наняли няня, чтобы водил меня до гимназии и обратно. И в свой первый рабочий день он перепутал кого-то со мной. На той девочке было похожее платье, и прическа была чуточку похожа. Причём она среагировала, как следует: ой, меня какой-то незнакомый дядька, улыбаясь, хватает за руку и куда-то ведёт? Пойду с ним, почему бы и нет! Смешно и страшно. Я их догнала и спросила, почему он уходит без меня. Я его лицо никогда не забуду: такой ужас, такое смятение! Он по дороге купил мне целую коробку лукума, чтобы я ничего не рассказывала родителям. А я даже не поняла, что произошло! Но коробка лукума — это коробка лукума, так почему бы не помолчать.

Это случилось, когда мне было три. Снова вспомнила я эту историю, когда мне было шесть, и она стала для меня очень смешной, я её всем рассказывала, и мы смеялись. А когда мне исполнилось двенадцать, эта история стала страшной. Скажи, родители вас с сестрой когда-нибудь путали? Конечно, я слышала, будто родители всегда знают, кто есть кто из близнецов, но мне кажется, это вздор.

— Не путали, потому что мы никогда прежде не жили под одной крышей. У них не было шанса нас перепутать, — не соврала Сана ни полслова.

— Я в какой-то момент поняла, что если бы вдруг до неузнаваемости изменила свою внешность, то люди перестали бы считать меня кем бы то ни было. У людей ничтожные способности к удержанию картины мира без опоры на зрение. В конечном итоге вся наша жизнь зависит от того, могут ли наши родственники, соседи и коллеги по работе опознать нас на глаз. А если однажды не смогут, то мы не войдем в собственный дом, и на работе нам скажут: "Ты кто такая? Мы тебя не знаем! Пошла прочь!" В свою очередь, то, кем мы считаем себя, крепко завязано на то, кого в нас узнают другие. И однажды это случилось со мной: я перестала узнавать себя в чужих приветствиях. Вместо того, чтобы просто отвечать на приветствие, я начинала думать, а я ли я? Откуда я это знаю?

Вот я проснулась сегодня. Я выглядываю в окно. Какой-то человек говорит мне: "Доброе утро, госпожа нотариус!" И я должна поверить, что я нотариус. Но раз я нотариус, то мне нужно идти на работу. И я иду. Там мне говорят: "Доброе утро, госпожа Карагёз!" Значит, видимо, Карагёз — это я. Мне кладут на стол бумагу и говорят: "Посмотрите, что вам прислали". И я смотрю, и, видимо, я теперь должна что-то с этим сделать. Не переживай, если мои слова звучат как бред сумасшедшего. Всё так и есть, я сходила с ума от необходимости каждую секунду становиться тем, чем меня называли все эти люди.

Но ведь всё могло быть иначе, да? Там, откуда родом мои родители, есть интересная городская легенда. Она основана на исторических событиях, но сам сюжет — это, скорее, байка, какой-то собирательный образ. Около ста лет назад наш Малюдьюрдан воевал с кочевыми таборами — то была эскалация очередного спора об окрестных пастбищах и водоемах. Как принято считать, табориты зашли слишком далеко: они начали бомбардировать жилые кварталы, в которых не было ни казарм, ни оружейных заводов — никакой военной ценности.

Так вот, городская легенда гласит, что во время боев на подступах к городу один полицейский командир рекрутировал добровольцев из ближайших кварталов, раздал им оружие своих павших подчиненных и повел в бой. Ночью они штурмовали захваченную таборитами пожарную станцию, и командира смертельно ранили. Тогда он подозвал к себе самого храброго из добровольцев — его возраст разнится в различных версиях — и сказал: "Возьми моё оружие, надень мою форму. Поднимайся на колокольню и кричи, чтобы наши продолжали наступление. Они в темноте не разглядят ничего, кроме узоров на кителе, послушаются тебя. Не говори никому, что меня больше нет, чтобы не падали духом". Доброволец спросил: "Кто я такой, чтобы носить китель господина командира?" Командир ответил: "Подумай лучше, кто ты такой, если не наденешь его сейчас же!"

Доброволец сделал, как приказано, — и отряд продолжил наступление. Более того, даже когда доброволец спустился с колокольни, то продолжил командовать отрядом — и его слушались. Бой продолжался до рассвета, они понесли огромные потери, но выбили таборитов из района. И вот восходят солнца, доброволец уже хочет сбросить китель, который ему не по размеру и мешает даже просто ходить, не то что стрелять, — и тут подходят бойцы, обращаются к нему по имени погибшего командира и требуют дальнейших указаний. И доброволец подумал: "Прав был командир. Кто я такой, если сброшу китель только из-за того, что он мне не по размеру?" Этот доброволец всю войну отвоевал под именем командира, а когда настал мир, то пошёл к семье командира, чтобы сообщить о его гибели. Пришёл к ним — да так и остался, потому что свою семью он потерял. Это, кстати, исторический факт: в те годы семьи действительно "сращивались" таким образом.

К чему я всё это рассказываю? К тому, что я однажды пришла заверять документы в бедный квартал — один плотник хотел оформить завещание. Заодно я познакомилась с его дочерью — и она мне приглянулась. Не просто приглянулась, а... скажем так, я вдруг страстно возжелала приобрести себе вот это — любой ценой! Увы, горевала я, купить человека нельзя, а заполучить кого-то из иных кругов по доброй воле нелегко, ведь у рабочих запросто может взыграть их вечно ущемлённая гордость. И тогда, как это бывает, нечто из глубин души начинает нашептывать: смотри, всё не безнадежно, всегда можно что-нибудь придумать! Эти люди тебя не знают, ты можешь быть для них, кем пожелаешь. Притворись кем угодно! Хоть защитницей прав бедных, хоть сторонницей профсоюзов, да хоть кем!

И действительно: эти люди совершенно не знают меня. Они не знают, чем я занималась всю жизнь. Они не знают, какую чушь я говорила про им подобных и какое зло я творила по отношению к ним. Что если я просто притворюсь другим человеком? Даже если впоследствии они узнают, что раньше я была кем-то другим, то уже не смогут отрицать, что я сделала для них что-то хорошее, а значит всегда можно будет сказать: да, я была дурным человеком, но смотрите — я же изменилась!

Придя в их дом в последний раз, я смогла уединиться с Нулефер на минуту или две. Я призналась в своих чувствах и подарила ей шелковый пояс, а взамен попросила подарить мне хотя бы одно свидание. Свидание было успешным, весьма, так что мы договорились о новом. И вот, неделя за неделей я дарила ей красивую одежду: рубашку, брюки, юбку, шляпку, платье, сарафан, ещё рубашку — она всё принимала и надевала на следующее свидание, чтобы меня порадовать. Так я восемьдесят семь дней надевала на неё одежду, потом снимала с неё эту одежду, потом дарила ещё, — и всё готовилась, готовилась познакомить её со своей семьей и друзьями и похвастаться перед ними своим... новым приобретением.

Она пришла на званый ужин в том, в чём ходит на работу, разве что в постиранном и поглаженном, а так — хоть сейчас сажай за станок. Мои друзья сидели как парализованные, боялись с ней заговорить, прятали от неё взгляд. Я сама была жутко перепугана её поступком, даже злилась на неё первые несколько часов, но потом поняла, в чём на самом деле состояла её идея. В тот вечер Нулефер помогла отсеять из моей жизни лишних людей. За это я благодарна ей в первую очередь. Больше, чем за что бы то ни было вообще. Знаешь, быть может, в какой-то момент мы надоедим друг другу и расстанемся, но того добра, которое она сотворила для моей души, у меня уже никто не отнимет.

Примерно год спустя моя жизнь была уже совершенно другой. Не буду лгать: в ней заметно прибавилось не только любви, но и страдания. Например, я выдала личную переписку своих бывших друзей своим новым друзьям, публично нанесла страшные оскорбления всем, кто раньше считал меня своей. Эти люди не сделали мне ничего плохого, но они тянули меня в прошлое, как якоря. Нужно было дожечь мосты до конца. Меньше всего на свете мне были нужны какие-то люди, которые могли бы напомнить мне, что суровая правда жизни — да-да она самая — состоит в том, что я одна из них, а весь этот маскарад я затеяла ради сиюминутной прихоти, и что они-то видят меня насквозь, и что они-то знают, что я только притворяюсь каким-то там другим человеком, но на самом деле я та, кем они считают меня, и иному не бывать! А я поняла, что вполне смогу "притворяться" этим человеком хоть до конца жизни, а все эти разоблачители могут катиться к черту, их правда мне даром не нужна.

— Подожди, Эсен, но ты нашла ответ на тот вопрос? На тот, который был в начале? Ты поняла, почему ты — это ты?

— Я поняла, что если я придумаю себе такое я, в которое поверит достаточное число людей, то это и буду я.

Сана надолго замолчала. Эсен, видя её замешательство, как ни в чем не бывало принялась разворачивать конфету, что кельнер подал вместе с чаем.

— Спасибо, что поделилась. Эсен, прости, что я сейчас ничего дельного ответить не могу. Я понимаю, очень невежливо молчать в ответ на такие вещи, я...

— Сана, пожалуйста, не переживай. Быть может, я почём зря добавила лишней драматичности в свой рассказ. Это всё влияние театра. Я пришла в лирическое настроение и вот, видишь, затягиваю в него тебя. Ты ведь не злишься, что я ни на один вопрос не отвечаю то, что ты хочешь? Это отнюдь не от желания тебя запутать, я всего лишь беру на себя смелость предвосхитить более важный вопрос, который скрывается за заданным. Так сказать, по праву старшего товарища.

— Я не злюсь, наоборот, я тебе очень благодарна. Можно я потом объясню, почему это важно?

— Конечно. Надеюсь, ты не считаешь меня чудовищем после того, что я рассказала? Хочу убедиться, что ты готова к встрече с настоящим чудовищем, которая тебе ещё предстоит.

— Прости, что?

— Человек, с которым собирается состязаться в красноречии Джэвейд Фируз. Омид Шен. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?