Фальшивка

— Мне нужна минута вашего внимания. Мне тоже очень жаль, что я отнимаю время от завтрака, но пожалуйста, любезные, послушайте, что я скажу. Мои слова могут спасти вам жизнь, потому что я клянусь пристрелить следующего, кто заставит меня в шесть часов тащиться через трясину.

Она за шиворот подтащила к столу рабочих одного из их младших сотоварищей, с ног до головы перемазанного чёрно-зелёным месивом. Сапоги Ирады чавкали громче дюжины едоков — на каждый налипло, кажется, по три кило глины, так что ноги она переставляла так, будто была ранена в обе.

— Итак! — она очень старалась притвориться злой, хотя на самом деле была скорее уставшей, но усталость в её воображении равнялась слабости, а слабость — поражению в переговорах. — Я понимаю, что отсюда буквально рукой подать до дикого белобумажника. Я понимаю, что в какой-то момент жадность может взять верх, и вы решите пожертвовать сном ради того, чтобы урвать себе пару зёрен. Я очень прошу вас не делать этого, потому что даже если вы вернётесь живьём, то от недосыпа сделаете какую-нибудь глупость днём и все равно утонете в болоте, просто чуть позже.

Не дожидаясь реакции, Ирада привела в исполнение приговор, который сама же вынесла, пока тащила малолетнего придурка из топи. За прошедшие пару ночей она успела разорвать, поджечь, попробовать на запах или на вкус чуть ли не каждое растение, до листьев и плодов которого могла дотянуться. Одно из них ей приглянулось: мелкий кустарничек с несъедобными белыми ягодками обладал ядовитым соком, который прижигает кожу — это не больно, разве что слегка чешется, но заживает дня два или три. Если просто приложить один такой листочек к коже и сильно хлопнуть по нему ладонью, то останется белое пятно, в точности повторяющее контуры и узловатый рисунок. А если раздавить в руках кучу таких листьев, то их соком можно нарисовать кому-нибудь член на лбу, что Ирада продемонстрировала на примере провинившегося — к огромной радости всех присутствующих. Те, кто помладше, радовались тому, что "ха-ха, писька!". Те же, кто постарше, радовались, что недотёпа в очередной раз отделался без штрафа.

Ирада в этом плане решила брать пример с Щуки. Как ни тяжко признать, однако его тактика работала: деньги на зарплату брались не из её кармана, так что экономить их смысла не было, а вот репутация на кону как раз была очень даже её. Ираде удавалось мало спать на этой работе, и тем ценнее становилась возможность спать спокойно, не опасаясь, что однажды ночью на её палатку "случайно" упадёт дерево или прольётся кипяток из котелка.

Рузи отсутствовал дольше, чем обещал. На несколько дней Щука стал её единственным собеседником — в том смысле, что он остался единственным человеком, который хотел с ней говорить и общение с которым было почти не зазорно для неё. Говорили они либо о работе, либо об иных тяготах жизни. Щука был на два года старше Ирады, а работать начал на шесть лет раньше, так что у него курьёзных историй было явно побольше. Сюжеты там были всевозможные: про потасовки с вымогателями, про маскировку "лажи" от работодателей, про общение с полицией, про суды и про маленькие гробики, которые Нариман Айтач держит с запасом в подсобке своей текстильной фабрики. Последнее Щука комментировал так: "Там те не болото, там опасно: каждень кто-нить помер".

Ирада слушала всё это и поражалась величию людского терпения. Эсен поминала немыслимый переход через пустыню, но люди явно умеют приспосабливаться к самым немыслимым вещам, так что любые подвиги эпических героев перестают звучать как такие уж подвиги. Вот, например, Щука рассказал про его соседа по двору: тот мальчишкой устроился работать в дом богатого господина, что считалось большой удачей, поскольку харчи там были господские, а значит родителям становилось куда как проще. Мальчишка тот был не особо сообразительный, так что ответственную задачу ему поручать нельзя, и не особо красивый, так что поставить его у двери улыбаться гостям и посыльным тоже не вышло бы. Однако он был очень усидчивым, причём с самого рождения: спокойный, уравновешенный, никакого желания бегать, играть веселиться — идеальный кандидат на ту вакансию, что появилась у господина модиста. Господин этот задумал в своём домашнем ателье создать эпатаж — зеркало, которое поднималось бы из щели в полу, когда клиенту нужно полюбоваться, и исчезало бы по окончании примерки. На прилавке установили большую заметную кнопку. Нажимаешь на неё — зеркало появляется. Нажимаешь снова — зеркало скрывается. Господин модист рассказывал всем, что заплатил баснословные деньги за это чудо инженерной мысли — хотя на самом деле кнопка посылала сигнал мальчишке, чтобы тот крутил педали. Ирада не могла даже представить, как можно ходить на такую работу тысячу триста дней подряд и не свихнуться. Или, быть может, именно какую-то странную форму помешательства у этого паренька люди и принимали за усидчивость?

Итак, Щукин друг прокрутил педали два с лишним года, и за это время лавка господина модиста прославилась — обман никто не раскрыл, потому что модист приплачивал за молчание так хорошо, что у мальчика даже не было соблазна болтать. К тому же они не делали ничего незаконного, а это всегда большой плюс. Но вот родители мальчика стали волноваться: куда же он пойдет в будущем, если так и продолжит крутить педали? Скоро уж совершеннолетие, а карьерного роста на такой работе не предвидится. В конце концов господину модисту его игрушка надоест, и тогда их сын окажется без работы и без ремесла — кому он нужен с такими-то навыками?

Мальчик прислушался к словам семьи и сказал хозяину: так и так, придётся мне уйти, пойду на консервный завод, пока там место есть, — хочу, чтобы профессия у меня была. Господин модист, понятно, препятствовать не мог, однако сын модиста был совершенно убежден, что теперь их секрету конец, ведь мальчишка больше от них не зависит, а значит непременно выдаст, и они будут осмеяны всем городом. Сын модиста придумал, как вернуть себе спокойный сон: заплатил каким-то хулиганам, чтобы те поймали бывшего работничка в переулке и объяснили ему, чтоб не болтал "сам знает, о чём". А хулиганы его убили. Говорили, что случайно, но суд не поверил, так что они отбыли на каторгу. А сын модиста отделался изгнанием — так и живёт с тех пор где-то тут, на болотах, вместе с остальными изгоями. Если не помер, конечно. А ателье закрылось.

Ирада в ходе этого разговора, наконец, начала понимать, почему Рузи жаловался на трудности в общении с рабочими: у них на каждый день и на каждую тему припасена история настолько трагичная и настолько безысходная, что любой твой ответ для них прозвучит как издёвка, а молчание — как наплевательство. Конечно, у неё есть история под стать — во всяком случае, насилия и смертей там даже больше, однако её нельзя знать никому. Что же рассказать Щуке взамен? Быть может, про антияшматистов и про то, как она погостила давеча у доктора Буудая?

Удивительно, но это Щуку проняло. "Ну и дерьми-ище..." — периодически бубнил он задумчиво, пока Ирада говорила. "Ничё не бояца, во же ж твари!" — подытожил он, а затем, подумав ещё немного, достал из кармана измятый газетный лист — точнее, половину газетного листа, криво оторванную от передовицы. Чернила расплылись в некоторых местах, однако читаемыми оставалась по меньшей мере одна небольшая заметка и название газеты: "ПРАВДА".

— Что это? — Ирада неохотно приняла газету из его рук: даже в плотных перчатках ей не хотелось касаться этого клочка бумаги.

— Но́сти, — осклабился он, — у мя дья тя но́сти: мы с той лютуем на онни́х уродов. Ты читни-читни, не стесяйся, я погожу.

Выпуск месячной давности. Над уцелевшей заметкой рисунок: зрелых лет господин в круглых очках на цепочке, стоящий за трибуной... зала городского совета? Текст же был таков:

"Настоящего хлеба рабочим!

В ходе многодневных прений господину Аиру удалось добиться от городского совета отмены людоедского закона о хлебе. Со следующей недели торговцы полноценным хлебом вновь получат право торговать на фабричной территории, а значит у рабочих Сазлыка вновь будет пища, которую они заслуживают! Никаких больше квасцов, мыла, поташа, извести или каменной муки в хлебе тружеников! Никаких больше тёмных дельцов в заводских лавках!"

— Это ведь враньё, так?

— По́лнэ! Но ты видь, чё за газета: она ж непро́ста, та́ку в лавке не купишь! Не, эту и́хню "Правду" подают малым тира́жем, нарошна для фабрик Аира, Айтача, да щё их друзей, а бо́ле такой нигде не! Е́си сло́жить разом штук пися́т, то у тя бу́и целы роман. Вроде тех, ты-т знашь, которы про полёт на луну и сё такоэ. Закону такова, канеш, никада не́бла и не, но Аир вапе́рх лишил свых рабочих намальнава хлебу, потом соврал, шо это вина совету, а потом вернул хлеб и сказал, шо это евошня заслуга. Каво пущать барыжить на завод, а каво не пущать — это реша́э тока он. Их фабрики — настоящи аквариу́мы. Люди там и живут, и пашут — с семья́ми, с детьми. С тирто́рии не выхоят месяцами. И вот ту не знаю, правда или байка, но грят, шо их эти «но́сти» засля́ют учить наизусь, причём на слух — чтать-та не умеют.

— Но зачем всё это? — Ирада вернула ему лист. — Ну наврёт он им с три короба, что дальше?

— А они ё любят за это. Ты ж глянь, како он у них герой!

— Да на кой чёрт ему надо, чтобы его любили? Они что, от большой любви прибавок зарплат или снижения часов требовать перестанут?

— Перса́ли! Уже перса́ли! Ты, маёпачте́не, не пняшь беду: они там верят, что их заплата от начальства никак не зави́си! Живут на саэ́й со́бсной планете, а про нашу знают пнаслышке. Аир уже пять лет пытаэся се воспитать лунатьков, и у нё получаэся. Преса́вь: затра он им в эт газетёнке набьёт, шо на город напали враги и шо надо срочно бежать их ловить. А как опознать врага? А по глазам: у каво зелёные — того камнями!

— Ты, я смотрю, невысокого мнения о коллегах? Считаешь, что они там настолько дураки, что безо всякой выгоды для себя на войну пойдут?

— Пойдут. На войну не за выгодой ходят, на войну ходят, пушто иначе враг хату спалит. Еси мы с женой ребёнка родим и буим ему талдычить кажденно, шо камни седо́бны, то он потом буэ по сему городу ползать-искать: где ж седобны? Ну не зря ж мамка с папкой сю жизь учили? И щё. Они ме не калеги. Они на станках пашут, а я на стройках. Я по сему городу хожу и за город хожу, а они с завода не выходят. Им шо чтец в газете зачитае, то и правда. Вижу, не веришь. Ну, а я их виэл вживую. Они с намальными людьми грить разучаюц, пушто на луне живут. И главнэ: ничему не верят, хоть ты тресни! Хоть вдесьтярём убеждай, хоть им пальцем тычь!

— Так и для чего ты мне это показал? Что Аир и его братия — упыри, это я и так знала. Теперь я знаю, что они упыри, которые при этом ещё выпускают лживую газету для недалёких. Для меня это несильно ухудшает общую картину.

— Затем, шоб ты разича́ла, в кого срелять, када начнётся.

— Что начнётся?

— Война. Как в Куйтуяре этом вашем.

— Это ты-то мне про Кайталъяр хочешь рассказать?

— Не, я те про Сазлык хочу расзать. Я про Куйтуяр ваш чтал. И я много чё вижу и сышу, и я те грю: у нас скоро бу́э, как у вас. Ну, мож не верить. Но проса имей в виду: када буэ, не среляй в мя и вон в тех рьбят у канавки.

— Щука, а как ты думаешь: то, что ты сейчас говоришь, не тянет на призывы к насилию? Ты ведь сейчас мне советуешь стрелять в рабочих с фабрик Аира, ты это понимаешь? Я, конечно, не все ваши законы вдоль и поперек изучила, но уголовные прочитала и помню.

— Не, я те грю, в кого точ не срелять, это две большие разицы! Мож ваще ни в кого не срелять, мож дома сидеть — я ж не грю, мол, давай вмесь с нами? Не, я грю, не среляй в мя, када дойдё до дела, ты мя слышь? И в других намальных ребят не среляй.

— Как мне отличить нормальных от ненормальных?

— Во! Это уже ж делово разговор. Я могу научить разичать. Те выгодно: ты не среляешь в лишних людей, они не среляют в тя в ответ — красота же ж?

— А им есть, чем стрелять в ответ? Я в оружейные местные заглядывала, у вас почти всё импортное, огнестрел должен стоить дороже, чем всё имущество неудачника, разве нет?

— А зачем ту имущво?

— Оружие нужно для обороны имущества, а какое у твоих друзей имущество? Если оружие дороже всего имущества стоит, какой смысл в оружии? Разве что для разбоя.

— Стра́нна ты. Басню про ме́йника и осла знашь?

— Нет.

— А, ну во! Потому и не поймашь! Кароч, жил-был мейник, у нё бла ме́ньца, на меньце жернова крутил осёл. Осёл был выносливы, послушны, не капризны — хороши осёл. Осёл работал кучу лет, а потом вруг заболел. Мейник разанова́лся, позвал врача, говори врачу: лечи маво осла, на ём ся меньца! И вит осёл: точно так! Как он сьёг — меньца стоит, жернова стоят, сё стоит. Врач ё лечил-лечил — вылечил. И ту осёл думаэ: значи, на ме сё держца? Значи, без мя — нич не работаэ? Значи, я ту главны! Вы́зравел осёл и грит мейнику: я поэл, шо на ме ся меньца стоит. Дай больше корму, да хлещи меня помяхше, а не то работать не буду! Мейник вывел осла на двор, взял винтовку да и засри́л на глазах у сех иных скотов, шоб неповадно было. Осёл думал, шо главны — это тот, хто вращаэ землю. А на самделе главны на земле — это тот, хто в любо момент можэ присрелить враща́щщева. Мораль: не будь ослом и купи винтовку.

Позже Щука продолжил эту мысль, и оказалось, что Ирада сперва поняла его не до конца: в концепции Щуки выходило, что "не будь ослом и купи винтовку" значило не просто "стань ослом с винтовкой" — это значило "стань мельником". Именно винтовка, по мысли Щуки, и делает тебя мельником, а её отсутствие превращает в осла. Более того, никакого промежуточного состояния не существует в природе: ты либо мельник с винтовкой, либо осёл без неё, и невозможно быть безоружным мельником или вооруженным ослом.

Предназначение же всех этих речей было ясно с самого начала: Щука предлагал ей дружбу. Конечно, она вполне могла бы эту дружбу попросту не афишировать, а в случае необходимости выдать за что-нибудь другое — в конце концов, она по долгу службы вынуждена находиться в его компании, этого отрицать не сможет никто. Но почему ей вообще пришло в голову всерьёз рассматривать подобное предложение? Ирада, скрепя сердце, признавала, что речи Щуки о войне отнюдь не безумны. Если так подумать, то что он, в сущности сказал? Две вещи. Первая: в Сазлыке может произойти то же, что и в Кайталъяре. Вторая: когда начнётся смута, всем будет полезно иметь друзей. Оба эти утверждения обоснованы. Неясно только, между кем и кем будет война. Со слов Щуки выходит, что с одной стороны будут пряники — а кто с другой? И сколько их вообще, сторон? Три по числу партий? Или пряники против всех? Или какое-то количество самых озверевших пряников против всего мира? Понятно было и то, почему Щука без стеснения зазывал её на свою сторону: он уверен, что к пряникам ей теперь дороги нет, и он в этом прав. Наверно, позвал бы и раньше, если бы она раньше рассказала о своих трениях с антияшматистами. Окончательное решение Ирада решила пока отложить.

Как-то вечером, прокручивая в очередной раз в голове все эти мысли, Ирада настолько глубоко ушла в себя, что не заметила, как заодно ушла довольно глубоко в лес — благо они находились на очередном острове, так что заблудиться опасности не было. Решив идти на звуки шелестящих листьев и ломающихся веток, чтобы побыстрее вернуться к лагерю, она действительно вскоре вышла к людям — правда, эти двое находились в противоположной от лагеря стороне и явно надеялись, что их на этом берегу никто не найдет. Мальчишка сидел на трухлявом бревне и придерживал сетку на шляпе девчонки так, чтобы его член доставался только ей, а не комарам. У Ирады не было возможности уйти незамеченной — она вывалилась на эту парочку из зарослей малины, и заметили они друг друга почти одновременно. Тот, у кого рот был не занят, среагировал с невероятной скоростью:

— А мы ви́ли, как ты с куста ешь! — выпалил он и попытался прикрыться, но вместо этого больно ткнул пальцем в глаз любовницы. Ираду эта защитная реакция застала врасплох, и она расхохоталась так, что слышно было в лагере. Понимая, что полностью успокоиться у неё не выйдет ещё долго, она сквозь смех спросила:

— Так-так, подожди, вы... о-ох... так, вы видели, как я ем ягоды с куста — и?

— А богатым незя!

— Почему?

— Пушто что вам надо, шоб вам готовили!

— Госпожа главный инженер тоже ела малину с куста...

— Она с Сазлыка, ей можно! А ты с Кутуяра, те незя!

— Ишь ты! Ну а раз ты такой умный, то должен был учесть, что я занимаюсь охотой, а значит мне можно есть всё, что живет в лесу, — Ирада врала, а мелкий ублюдок был прав — дома мать убила бы её за такое. Но он об этом не знал, а потому растерялся. — Маловат ты ещё в шантаж играть!

Пройдя мимо парочки, Ирада вышла к воде и двинулась вдоль берега. Как же долго крысёныш таскал за пазухой эту бомбу? Тяжело быть неудачником: бережёшь-бережёшь компромат на чёрный день, а потом приходят подлинные хозяева жизни — и всё пропало! Однако не делала ли она ещё чего предосудительного или постыдного на болотах? Раз они заметили одно, то могли заметить и что-то другое. Пожалуй, всё-таки нет, но братания с кем угодно из их числа явно не останутся незамеченными — эти мелкие позаботятся.

За время её отсутствия в лагере случилась неприятность: неудачник наступил на осиное гнездо. К счастью, у него не было особой чувствительности к яду, так что его жизни уже ничто не угрожало, но работать госпожа доктор ему запретила. А госпожа главный инженер, как выяснилось, уже час искала Ираду: один из рабочих снял перед ней головной убор, и на лбу его обнаружился рисунок, который госпожа главный инженер сочла оскорблением в свой адрес. Остальные заверили её, что рисунок был нанесен Ирадой, а потому она решила сперва разобраться, прежде чем наказывать наглеца. Ирада кое-как убедила её, что эта дисциплинарная мера совершенно необходима — основным аргументом было "до этого было ненормально, а после этого всё стало нормально, как ты и просила". Начальница явно оставалась недовольна, однако в конце концов согласилась, что раз этот рисунок уже был наказанием, то наказывать человека ещё раз будет нарушением правового принципа "не дважды за одно и то же", а значит этого паренька можно оставить в покое. Ирада даже не знала, что такой принцип существует, а узнав, тем более удивилась, почему эти препирательства отняли у них целый час, раз формально всё было правильно.

Пожалуй, этот разговор стал вторым по бестолковости за неделю — хуже был только тот, который затеял егерь, заявившийся к ним домой через сутки после стрельбы в лесу. Соседи, дескать, сказали, что здесь живут две особы, увлекающиеся охотой; так не эти ли особы нарушали общественный порядок выстрелами прошлым вечером, в паре километров к западу отсюда? Невинные выражения лиц, голоса, полные наигранного удивления, заверения слуг — вообще ничего не работало. Наконец, Ирада додумалась положить на стол перед егерем карабин и сказать, мол, да вы посмотрите, под какой патрон он сделан — неужели в лесу вы нашли шестигранники? Егерь тут же стушевался, замямлил что-то невнятное, мол, ну, понимаете ли, патронов никто не видел, но выстрелы — да, выстрелы слышали все, это несомненно, так много жалоб, да, выстрелы, конечно, были, но да, наверно, не из такого оружия, да и вообще, если подумать, ему уже пора, так что хорошего вечера.

Ну что за кретин? Конечно, они вынули все восемь, которые в тот день достигли цели, так что ни черта бы он не нашел, но так запросто сознаться, что и не искал? А ведь поначалу выглядел неглупым парнем. Или это была девушка? Увы, из-за маски сложно было сказать. Когда начнётся переходный сезон и маски наденут все, придёт время большой путаницы.

Ночь на третницу выдалась беспокойная. Ужаленный стонал и мешал всем спать — госпожа доктор дала ему обезболивающее, но недостаточно, а потому он сперва вроде уснул, а через час начал разговаривать во сне. Вся эта возня в лагере могла спугнуть Ирадину жертву — вдруг полночный гость испугается шума и решит отложить до лучших времен очередное покушение на гвозди? Да, воровал негодяй именно гвозди: позавчера она не поняла, что именно унесла из лагеря юркая тень, но к обеду рабочие хватились ящика гвоздей, и тогда Ирада сложила два и два. Кому нужны гвозди? Тому, кто живет на болоте. Кто живет на болоте? Изгои. Опасны ли они? Это ей предстояло выяснить сегодня. Ну а если не выйдет, то придётся доложить-таки начальнице и совместно решать, что делать.

Чтобы хотя бы чуть-чуть видеть циферблат, часы приходилось подносить вплотную к светящейся листве, но стоять возле неё было нельзя, чтобы не выдать свою позицию, а значит проверять время слишком часто нельзя. В последний раз было четыре часа. Сколько сейчас — трудно сказать. Так или иначе, незваный гость совершил ошибку и вновь прибыл на остров с того же берега, что и в прошлый раз — и теперь его здесь ждала засада. Оставалось дождаться, чтобы он оказался на фоне обонеттового кустарника.

— Стой! — произнесла Ирада обычным, разговорным тоном, давая понять, что вор её ничуть не застал врасплох и что его тут уже давно дожидаются. — Тебя видно. Стой, не шевелись. Ты стоишь на полусогнутых, ты смотришь вправо — перестань вертеться или я выстрелю! Я считаю до трех — если не заговоришь или дёрнешься, то я стреляю.

— Нет! Не стреляй!

Голос молодого мужчины — звучит вполне нормально. Значит, они тут по меньшей мере не успели деградировать обратно в зверей.

— Ты видишь плоды позади себя? Жёлтые? Отвечай.

— Да.

— Сорви один — только медленно! — раздави в руках, размажь по лицу. По затылку тоже.

Ирада не придумала, как иначе довести вора до лагеря в темноте — а зажигать какой-то светильник самой было слишком опасно. Чисто теоретически она могла бы взять с собой фонарь, накрыть его ведром, а потом одним движением ведро сбросить, но потом она отказалась от этого плана, потому что решила, что не хочет выдавать свою позицию: подсветить себя означало стать мишенью для возможного подельника. Теперь, когда голова и руки незваного гостя покрылись светящимся соком, он и вправду стал похож на привидение.

— Поворачивай направо и шагай.

Когда пленный дошел до догорающего костра, Ирада велела ему лечь лицом в землю и держать руки на затылке. Потом разбудила всех в палатке Щуки, они разбудили начальницу, начался допрос. Госпожа главный инженер повела себя ровно так, как и ожидала Ирада: просто одобрительно кивала, когда Ирада смотрела ей в глаза. Первым делом Ирада спросила у вора, пришёл ли тот один. Получив утвердительный ответ, велела всем остальным стрелять на поражение во всё, что дёрнется в тени. Пленный никак не отреагировал — видимо, и в самом деле один.

Одежда на нём была явно домодельная, приспособленная только к болоту. Состояла она из двух частей: нижняя — комбинезон от стоп до самой груди, а верхняя — нечто вроде куртки без пуговиц, объединённой с сетчатой маской, а надевалась она, видимо, через голову. Вор уверял, что трубка на его поясе — для дыхания под водой, за что получил по шее: это оказался стальной кинжал в "ножнах" из тростника. Больше силового воздействия не потребовалось — во всём остальном незваный гость оказался вполне откровенен.

Итак, он действительно воровал гвозди — украл бы и инструменты, но их на ночь запирали. Нет-нет, они сейчас не голодают, так что пропавшие бутерброды и вяленина на совести зверей. Да и как бы он унес еду — ведь часть пути приходится проделывать вплавь! Кайманов и лягушек он, конечно, боится, но они ненавидят запах друг друга, поэтому нужно просто обмазывать бревно обоими видами мочи или приклеить к нему некоторые части тел. Да, к тому самому бревну, верхом на котором можно скрытно плавать. Между прочим, ему любопытно, не согласится ли молодая госпожа продать ему один патрон за жемчуг — а, нет, он теперь разглядел ствол: гранёные ему не нужны, он просит прощения.

Тут госпожа инженер впервые открыла рот, но обратилась она к рабочим: сказала, что уволит и пошлёт домой вплавь любого, кто начнёт чем-то обмениваться или даже общаться с изгоями без разрешения. Изгоя это заметно приободрило, и он тут же попросил огласить условия для получения разрешения — начальница ответила, что этот вопрос будет решаться без него. Изгой принялся заверять всех присутствующих, что он не приближался к ним раньше в открытую только лишь потому, что не знал, добрые ли они люди, однако теперь он вполне разглядел их доброту и уверен, что мог бы предложить им на обмен всё то же, что предлагал высоким господам, которые раньше столь часто навещали эти места.

Госпожа главный инженер шепнула Ираде, что слишком устала и пойдёт спать, и попросила "сделать так, чтоб как надо, только не калечить". Вот и славно, что начальство самоустраняется, думала Ирада, значит решение вопроса всецело ложится на неё. А у неё как раз было на уме одно решение. Прежде, однако, нужно было раскрутить этого болтуна до конца: что это были за господа, на присутствие которых он столь явно намекает?

Как парой часов позже подтвердил Щука, рассказанное изгоем не было из ряда вон выходящим по сути — разве что по масштабам. Ни для кого не секрет, что тёмные дельцы любят использовать изгоев для своих операций: изгои живут в нужде, поэтому соглашаются работать за ящик гвоздей, набор пользованных инструментов или кулёк пороха, не задавая вопросов, а подчас и вовсе не зная, что и зачем они делают. На сей раз, однако, заказчик был с самого начала необычайно щедр: расплатился живыми, здоровыми домашними курами, которые тут на вес золота. Конечно, для всего сообщества изгоев это значило только одно: скоро господин попросит их о чем-то жутком. Шесть месяцев они возили мешки и ящики из одного условленного места в другое, никогда не зная, что внутри, строя зловещие догадки и ожидая, когда же их попросят похоронить в болоте труп человека.

Штука в том, что этого так и не произошло. Около месяца назад посланники высокого господина просто перестали их посещать. У них, конечно, не было повода жаловаться: оплату они за всё получили сполна, господин свою часть уговора всегда держал. Тем не менее, отметил изгой, курочкам бы петушка, так что если господам угодны жемчуг, зубы животных или проводник к логову великана, то он готов договариваться.

— Сколько вас? — спросила Ирада.

— Это смотря как считать.

— Там, где ты живешь.

— Не скажу. И где живу, тоже не скажу. Вам незачем.

— Главный у вас есть?

— Нет.

— Вы друг с другом ссоритесь? Споры бывают? К кому вы идёте, чтобы он вас рассудил? Вот этот человек пусть придёт сюда, — она помахала у него перед носом кинжалом. — Через него передам твою "дыхательную трубку". И вот ещё. Около месяца назад мы с товарищами — как раз где-то неподалеку отсюда — столкнулись с парой лодочников. Я им прострелила лодку, потому что приняла за разбойников. Если ты вдруг чисто случайно их знаешь, или если кто другой знает, то пусть позовёт сюда. Им ничего не будет, обещаю. Я им заплачу, если они расскажут, чем на самом деле занимались. Зла я на них не держу. Передашь?

Изгой заверил, что попробует, после чего был препровожден Ирадой к тому берегу, возле которого оставил своё бревно — конечно, исходивший от этого ворюги запах не шёл ни в какое сравнение с благоуханием, раздававшемся вокруг его судна.

— Кто следующий сюда придёт, тот пусть кричит или флагом машет издалека. Если кто-то будет прятаться в листве — стреляю без предупреждения.

Изгой смыл светящийся сок, и в свете фонаря Ирада впервые разглядела его лицо.

— Эй, а где твоё клеймо? На лбу у тебя только шрам совершеннолетия, а клеймо где?

— У меня его нет. Я не осужденный.

— Тогда за что ты тут?

— За родительские грехи, госпожа. Я здесь родился.

В течение следующего дня они с начальницей согласовали план действий: от Ирады требовалось сделать так, чтобы изгои не мешали работе и не похищали имущество, а от начальницы требовалось предоставить ей свободу действий, простор для воображения и любые другие вещи, не влияющие на бюджет.

Под вечер на лодке-скорлупке явился престарелый мужичок во всё такой же двухчастной одежке, разве что менее грязной. Разговор с ним вышел долгий, однако оно того стоило. Шиш — так он назвался — был для своих чем-то вроде старейшины в самом прямом смысле слова: дольше всех прожил на болоте, а потому к нему обращались за советом. Болото, в отличие от города, ничуть не изменилось за несколько поколений, так что мудрость Шиша не устаревала. Ирада была вполне потрясена уже одним этим несомненным признаком деградации общества, однако Шиш дополнил картину другим: правительства у них нет, так что говорить от имени всех не может никто. Он же имеет влияние лишь на свою деревню, а деревень много, и в каждой порядок свой, какой сложился.

Еще у них, по сути, не было никакого наказания для провинившихся, кроме как изгнание в ещё более глубокую чащу. Но кем же надо быть, чтобы тебя изгнали из изгнания? "Дураком, госпожа", — ответил на это Шиш. Он пообещал, что попросит всех своих не воровать у рабочих, но отметил, что кто-то наверняка не послушается. Когда Ирада сказала, что всех таковых она убьёт, он лишь тяжело вздохнул и развел руками.

— Но госпожа должна знать и о набольшем преткновении. Следующий ваш флаг висит на острове, где недавно поселились наши. У них там дом. Они не захотят уходить.

Ирада знала, о каком острове речь, — о том самом, где они обнаружили белобумажник в подземелье. И, конечно же, дом изгоев окажется аккурат возле — или внутри? — старого трухлявого бутылочника. Маловероятно, что это вернулся прежний хозяин — скорее, появились новые. Старый же хозяин, видимо, таки и был тем самым покойником, которому они с сестрой растоптали лицо, чтобы Ниджат уж точно не заметил его в воде.

Шиш утверждает, что знаком с теми двумя, которым Ирада повредила лодку, но они ни с кем чужим общаться не желают и просят оставить их в покое. Сам Шиш слишком мало знает о давешнем благодетеле, однако убежден, что если те двое и были здесь месяц тому назад, то именно по его просьбе. "Оно, конечно, ясно, — вслух рассуждал Шиш, — теперь, когда будет ваш водный путь, в нас никакой нужды". Он был прав: когда они доведут дело до конца, на этих островах люди смогут обмениваться любыми грузами вдали от полицейского надзора. Как удачно, что полиция выселков 16 и 17 никак не может договориться, кто должен охранять новый путь. Или не хочет договариваться?

Ирада всё допытывалась, не видел ли Шиш хоть краем глаза содержимое посылок таинственного господина. Да, признался он, одну таки видел: в ней были линзы. Не те, которые в очках или в биноклях, а какие-то другие — большущие, толстые. Не удивительно, что их оборот ограничен, ведь наверняка их единственным законным покупателем мог быть только университет.

Ох уж этот университет, думала Ирада, сколько всего он под себя гребёт. Интересно, удастся ли Сане получить что-то от тамошних физиков? Пока что со слов местных у этого заведения складывалась репутация, не сулящая щедрости.