Фальшивка

— Господин скульптор! Пусть господин скульптор не прячется: я видела, как он выглядывал из-за занавески! — Ирада ещё раз постучала в окно — она касалась стекла совсем легонько, но то почему-то дребезжало очень громко и очень мерзко. — Господин скульптор, я здесь не ради драки, но ради примирения!

Услышав изнутри мастерской шаги, Ирада подошла к двери, и та приоткрылась — в проёме появилось лицо господина Парвиза, перечёркнутое двумя цепочками.

— Господин скульптор если желает, то мы можем поговорить на улице, можем пойти в людное место...

— Этого ещё не хватало! — каркнул он и принялся снимать цепочки. — Чтобы нас увидели вместе? Нет уж, благодарю покорно! Пусть госпожа войдёт.

Внутри кроме них, кажется, никого не было. В воздухе стоял тяжелый запах гипса, воска и красок. Привыкнуть к этому оказалось невозможно, так что Ирада почти всё время старалась находиться поближе к одной из открытых форточек.

— Как госпожа Янгыр меня нашла?

— Какая разница? У нас длинные руки — это вам следует иметь в виду.

Сперва она хотела сказать "у меня", но потом решила, что пора бы ей чему-то учиться у Эсен. В действительности Ирада пришла на ту улицу, что соединяла "Созвездие" с домом доктора Буудая, и принялась тормозить извозчиков и спрашивать, не знают ли они, где мастерская господина скульптора Парвиза. Четвёртый знал.

— Господин скульптор...

— Давай на ты, я не хочу, чтобы дело затянулось до ночи. Ирада, позволь мне сказать пару слов, прежде чем ты скажешь что бы то ни было, хорошо? Итак. Я знаю, на кого вы с сестрой работаете. Ты знаешь, на кого работает Буудай. В ту ночь между теми силами, которые представляете вы, и теми, которые представляет Буудай, произошел локальный конфликт. Я, а также ещё несколько господ оказались помимо своей воли втянуты в этот конфликт. Доктор не мог знать заранее, что ты окажешься в "Созвездии", так что, уверяю, никакого предварительного сговора не было. Это был его экспромт, он играл пьесу без сценария, а мы невольно подыгрывали. У доктора проблемы со спиртным. Спирт подаёт ему идеи, опасные и плохо продуманные, и он за эти идеи охотно хватается, и это уже не в первый раз подводит его. Итак, не спросив ничьего мнения, доктор затеял эту премерзкую авантюру. Я стал её невольным соучастником. И я надеюсь, в ту ночь ты могла убедиться, что я не причастен к покушению на репутацию твоего начальства.

— Я именно поэтому и пришла. Ты мог разбудить доктора, но не...

— Никто не смог бы его разбудить. Я знаком с Буудаем десять лет, и поверь, знаю, о чём говорю. Но я счастлив, что ты ценишь мой жест доброй воли. Однако этот жест мог ввести тебя или твоих боссов в заблуждение. Пойми сама и заставь своих понять: мне деваться от этих людей некуда! Я не могу отречься от них ни явно, ни тайно, потому что вся моя жизнь так переплетена с ними, что без них уже немыслима. Если у твоих начальников были планы по моей вербовке, то прошу от них отказаться. Если у давешнего боя будет продолжение, то участвовать в нём я не хочу. Даже так: я готов платить за то, чтобы остаться в стороне от любых дальнейших действий. И если у меня есть выбор, то я бы предпочел платить деньгами. Как хотят ваши боссы? Их устроит, если я анонимно пожертвую в какую-нибудь кассу взаимопомощи? Я могу заранее сообщить сумму пожертвования, сделать её нарочно очень некруглой в качестве "подписи" — они убедятся, что я сдержал своё слово.

— Это, разумеется, вариант, — притворялась Ирада, будто понимает, о чем речь, — однако мы хотели бы предложить тебе альтернативу. Предлагаю немного побеседовать, и если ты и дальше будешь столь же откровенен, то на этом вопрос исчерпается.

Ирада вдруг поняла, что ей очень нравится говорить о себе во множественном числе. Ведь правда: "мы — тебе" звучит куда более грозно, чем "я — тебе" или "мы — вам". Почему она раньше не додумалась так делать?

— Пожалуйста. Молчать меня никто не просил.

— Как ты думаешь, знал ли Гюлер Рауф, что его именем кто-то попользовался столь бесчестным образом?

— Нет. Но он не будет против.

— Он антияшматист?

— Нет. И на всякий случай: я тоже нет. Рауф не выступит против своих, даже не рассчитывай. Если ты сообщишь ему, что член партии пряностей жонглировал его именем в подлых целях, то он отболтается. Начнёт рассказывать, мол, ситуация сложнее, чем кажется, вы преувеличиваете, нужно выслушать обе стороны, и так далее. Не рассчитывай застать его врасплох, его смутить не выйдет, он прожжённый мерзавец.

— А почему ты не антияшматист? Я слышала, у вас это... в моде, — она пыталась подобрать как можно более пренебрежительную формулировку, но не придумала ничего лучше.

— Потому что я верю в авторитет науки. Наука сказала ещё пятнадцать — или сколько там? — лет назад: Миргалим неправ и к тому же идиот. Точка. Мне плевать, насколько это модно или не модно, мне милости от наследников Миргалима не нужны. Это господину Буудаю они нужны, потому что он доктор, и у них там есть подвязочки. Я в эту партию вступил, потому что она единственная провозгласила стремление к правде, а правда если и есть, то только в науке. Что ты так на меня смотришь? Хочешь сказать, что не больно-то в докторе было стремления к правде? Он не идеальный представитель партии. Глупо ожидать, что старый алкоголик окажется идеальным воплотителем каких бы то ни было политических ценностей. В этой партии есть достаточно людей умных, образованных — даже учёных! — которые эти ценности в полной мере воплощают. Но ты же не ожидаешь, что каждый член каждого кружка и клуба будет в полной мере соответствовать всем декларациям? Чайная партия провозглашает своими ценностями любовь, свободу и справедливость — но уж ты-то, я думаю, лучше меня знаешь, что там тоже далеко не каждый живёт в согласии с этими идеями.

— Как думаешь, чем Лейли Леван могла досадить высокому господину? — это был удар на авось. Парвиз задумчиво уставился на подвешенный к потолку цветочный горшок с каким-то вьющимся растением. Как оно вообще живёт в этом смраде? Или это какой-то особый сорт, неуязвимый к химическим испарениям?

— Я от Буудая слышал ровно одну фразу. Месяц назад или вроде того. Он возмущался тем, что Леван — лгунья. Точнее так: кто-то рассказал ему что-то про Леван, и Буудай пришел в крайнее возмущение от её "лживости". Я даже не уверен, что он использовал именно это слово. Короче, он получил сигнал сверху, что на неё нужно злиться. Это то, как я понял ситуацию.

— Прекрасно! — Ирада подошла к Парвизу и протянула ему руку. Ей только что пришла в голову великолепная идея. — От всей души благодарю за искренность. До следующей встречи.

Он поперхнулся.

— В... в смысле?

— Это серьёзный вопрос, его нельзя исчерпать вот так сразу. В конце концов, у меня время не бесконечное, и я не могу потратить здесь целый вечер. Поэтому я говорю: до следующей встречи.

— Но ещё одна минута у тебя найдётся?

— Допустим.

— Ирада, послушай. Точнее... даже так: услышь меня и передай своим так, чтобы они поняли. Я набивал себе цену. Понимаешь? Я гораздо меньше, чем пытался тут казаться. Смотри, — он обвел жестом готовые скульптуры и заготовки, металлические каркасы, мешки, деревянные бочонки и металлические баночки, — я много думал о случившемся. Я был уверен, что рано или поздно кто-то из ваших за мной явится. Я не ожидал, что это будешь лично ты, но сейчас понимаю, что так даже лучше, потому что ты хотя бы веришь, что я не желал тебе зла.

Так вот, я много думал, и я осознал: меня всего можно уничтожить одной бомбой. В любое из вот этих окон. И всё! Я это очень хорошо себе представляю. Тут вся моя жизнь. Она у меня очень маленькая. Я говорил с тобой так, будто за мной что-то есть, но это притворство. Я не знаю, какие ты для себя сделала выводы, но послушай: я незначительный человек. На меня бесполезно давить, потому что у меня внутри пусто. Что я могу сказать, чтобы твоё начальство было довольно? Что я могу сделать, чтобы мы больше не виделись?

— Если ты считаешь, что можешь что-то сделать, то сделай это. Ты же понимаешь, я просто выполняю приказы. Если начальство будет довольно, то тебя оставят в покое. Только прошу, не затягивай: если я не окажусь в "Созвездии" через полтора часа, то это будет сигналом, что в твоей мастерской со мной случилось что-то ужасное. И тогда я не обещаю, что дело обойдётся одной бомбой.

— Хорошо-хорошо, дай мне минуту на подумать.

Чтобы такой блеф сработал, необходимо, чтобы человек ощущал себя по-настоящему одиноким. Выходит, Парвиз даже не допускает мысли, что пряники придут на его защиту? Хороши же у него друзья!

— А, кстати! Давай-ка, пока не забыл...

Парвиз подошел к платяному шкафу и достал оттуда треуголку Ирады, забытую на вешалке в гостиной Буудая.

— Как ты её вынес?

— Я решил, что раз деревья принято прятать в лесу, то шляпу надо прятать на голове. Она мне идёт, смотри.

Это была чистая правда. В тот момент, когда Парвиз водрузил треуголку себе на голову, он замер, давая Ираде возможность полюбоваться, и на какую-то долю секунды стал похож на человека жизнерадостного и уверенного в себе. В том ли дело, что он ощутил способность требовать от Ирады признательности и рассчитывать на снисхождение? Может быть да, а может тут было что-то другое.

Ирада решила сходу не спрашивать, зачем Парвиз унёс шляпу, раз сам не собирался искать встречи. К чему смущать человека почем зря? Этот вопрос можно приберечь до того момента, когда ей нужно будет его смутить. Сейчас же явно стоило сделать какой-то шаг навстречу и посмотреть, как он ответит.

— Сердечно благодарю. Можешь считать, что меня ты вполне убедил в своей искренности. Я понимаю: ты оказался не в том месте не в то время, тебе было неприятно смотреть на ту сцену, что перед тобой разыгрывалась, тебе не хотелось тогда и тем более не хочется сейчас быть частью всей этой истории — поверь, я всё это прекрасно понимаю. Я не хочу терзать человека, который оказался жертвой обстоятельств. То, что случилось в ту ночь, было несправедливо не только по отношению ко мне, но и по отношению к тебе, не так ли? Думаю, ты вполне согласишься, что мы с тобой оба пали жертвами Буудаевых махинаций. И поэтому я говорю: можешь считать, что я лично вполне примирилась с тобой — примирилась уже тогда, когда ты не выдал меня, но ещё более примирилась теперь, когда я вижу, что ты действительно честный человек и действительно печёшься за правду, как и говоришь. Давай доделаем дело: скажи мне что-нибудь для моего начальства, чтобы и оно было довольно. И тогда можешь быть уверен, что тебя оставят в покое.

Так много пустой лести Ирада не изрыгала с тех пор, как однажды тётушка, да не потревожит нас её дух, обновила зимний гардероб. Ирада ходила взад-вперёд по комнате, пока говорила всё это, время от времени поглядывая на Парвиза: нравится ли ему то, что он слышит? Кажется, да.

— Хотя нет, я скажу даже больше. К чему возлагать всю вину на доктора? Ты ведь был абсолютно прав, когда сказал, что в ту ночь столкнулись две могучие силы, а ты там был лишь невольным участником, если не сказать свидетелем. Но ведь и я, и Буудай — мы тоже всего-навсего агенты этих самых сил, не в полной мере властные над собой и над ситуацией, не так ли? Кто знает, кем мы были бы друг другу, если бы не война. Ты вот и сам сказал: доктор даже не вполне понимает, за что он должен ненавидеть Лейли Леван! Это ли не доказательство того, что мы все — фигурки из одного дерева, помимо собственной воли окрашенные в разные цвета? Я с тобой в этом полностью согласна.

— Нет-нет-нет, вот тут уж прости, но нет! — вдруг разгорячился Парвиз. — Я себя на одну чашу весов с доктором ставить не хочу! Он не был жертвой обстоятельств. Антияшматисты — никакие не жертвы, они сами создают себе обстоятельства. Они выбрали провозглашать ложь. Я ничего такого не выбирал. Я много раз говорил Буудаю, что это кривая дорожка! А как могло быть иначе?!

Парвиза прорвало, и он понёсся в воспоминания о далеком и ближнем прошлом, и в каждом эпизоде стремился подчеркнуть то, какая пропасть отделяет его от доктора. Буудай с точки зрения Парвиза был патологическим лжецом, пьяницей и скандалистом, да к тому же поднимал руку на своих родственников — а когда обнаружил, что его репутация беспутного грубияна бежит впереди него, присягнул на верность худшим из людей и всецело положился на их подачки. Складывалось впечатление, что Парвиз Буудая открыто ненавидит и каждая секунда в компании доктора причиняет господину скульптору едва ли не физическую боль, а продолжает он с ним общаться лишь в силу привычки и от невозможности заводить новые знакомства из-за своего закрытого образа жизни.

Ирада не пыталась прерывать речь Парвиза. За полчаса от оправданий себя и обличения лжи антияшматистов он перешёл к рассуждениям о сущности правды и научной картины мира, а в конце подытожил, что высшая правда о человеке и обществе уже давно открыта, и заключается она в том, что человек — животное.

— И именно поэтому, вопреки всему, что я говорю, я не имею выбора, кроме как продолжать быть вместе с этими людьми, потому что только партия пряностей признает человека животным, а все остальные только и делают, что пытаются скрыть это от других и от самих себя! К счастью, правду жизни от жизни не скрыть, потому что жизнь неминуемо раскроет правду о себе сама, так что в конечном итоге нам останется только в беспомощности созерцать степень своей неправоты и размеры наших ошибок. И рано или поздно даже такие отпетые лжецы и лицемеры, как чайники и кофейники, будут вынуждены признать, что мангуст не станет коброй, воробей не станет львом, а бедный не станет богатым, так как их природно-животные сущности различны. И сколько бы чайники ни наряжали бедных в опрятные одежды, и сколько бы ни учили их грамоте, и сколько бы ни вовлекали в политику, мухи не станут слонами! Духовную нищету можно задрапировать тканями и косметикой, но уничтожить — никогда!

Окончательно потеряв мысль, Парвиз выдохся и теперь, кажется, пытался вспомнить, к чему он пытался подвести разговор.

— И что я хочу сказать: за всеми этими речами о перевоспитании мерзавцев в достойных членов общества мы с каждым днём становимся всё дальше от законов природы — самых справедливых и самых действенных. Их мы подменяем ложными законами: законами врачей, адвокатов и банкиров. Ирада, вот мне интересно: ты ощущаешь, что уже на нашем веку человечество целиком окажется в заложниках у юристов, банкиров и врачей? Ты на свете живёшь поменьше моего, и мне поэтому особенно интересно: чувствуешь ли ты, как твою жизнь отнимают у тебя и у матери-природы эти лжецы? Неспроста, кстати, в чайной партии так много врачей и юристов, а главная чайница — банкирша. Она у меня есть, кстати. Вот, смотри!

Ирада не успела опомниться, как на верстаке, что разделял их, появилась тридцатисантиметровая восковая фигурка — скульптурное изображение женщины средних лет с ярко-красными татуировками на руках и шее. На ней был зелёный юбочный костюм с узорами в форме оранжевых тыкв и золотыми пятиконечными пуговками, четырехугольная шляпа с небольшим козырьком. Положение тела такое, будто она обернулась на оклик.

— Ирада, вот скажи: у тебя есть знакомые доктора?

— Пожалуй.

— А юристы?

— Да.

— А банкиры?

— Пока нет.

— Вот! Заведи себе друга-банкира и считай, что будущее под контролем. Или сама стань банкиршей, если охота.

Он, кажется, совершенно позабыл, по какому поводу они встретились и о чём шла речь изначально. Ирада не знала, следует ли этому радоваться.

— А другие политики у тебя есть?

— Конечно! Их часто покупают. Некоторые — чтобы бросить в огонь. А ещё я могу сделать особенно хрупкие, чтобы красивее разлетались, когда бьешь молотком.

— Если мне понадобится что-нибудь для разбивания молотком, я смогу к тебе обратиться? Как клиент.

Этот вопрос вернул Парвиза в реальность, и он занервничал.

— Н-не знаю. Посмотрим.

— Как хочешь. Так что мне передать начальству?

— Чтоб ждали от меня письмо. А если не дождутся, то пусть бомбу кидают.

Мастерскую Парвиза Ирада покидала в крайнем смятении. У неё получилось или нет? Хотя, конечно, она и шла к нему без какой-то чёткой цели — просто взглянуть в глаза этому странному человеку. А он оказался страннее, чем она ожидала. Значит, свою задачу она даже перевыполнила. В отличие от Саны.

Дома Ираду ждала сестра с перебинтованной рукой и до смерти перепуганные Генже и Фанис, которые всё пытались дознаться, нет ли у хозяйкиной сестры сотрясения мозга. Сана потребовала их прекратить мельтешение и сделать что-нибудь полезное — ужин, например.

Сев за стол, Сана сняла с шеи своего змеецвета и положила его на край. Змеецвет пополз к подоконнику, надеясь уловить последние лучи заходящих солнц. Но каждый раз, когда он упирался в стекло и начинал раскрывать бутон, Сана хватала его за хвост и оттаскивала на противоположный край стола, и змеецвет начинал свой путь к свету заново — и так повторялось уже в десятый раз.

Ирада стояла рядом и наблюдала за этим издевательством. Сана обняла её левой рукой за талию и уткнулась лбом в живот.

— Ирада, посмотри на моего милашку. У него нет мозга, и поэтому он не может делать выводы из своего жизненного опыта, из-за чего обречён страдать снова и снова. Он совсем как я.

— Дипломатия зашла в тупик? Ой, ничего себе у тебя шишка!

— Дипломатия зашла в подворотню. Доктор сказала, что всё ерунда. Ты не смотри, что у меня на руке бинтов много — это просто чтобы грязь в ссадину не попала. Через два-три дня уже ничего не будет. Но мы отвлеклись! О чем это я? Ах да, о Партии Честных и Достойных Людей! Поднимаюсь я, значит, на галерею, отвожу занавесочку, а там за столом у Рауфа сидит Аскер Заид! Рауф мне на него показывает и говорит:

— Я был в высшей степени обеспокоен письмом твоей сестры, а потому попросил господина Заида задержаться тут на часок и дождаться тебя. Я надеюсь, ты понимаешь: всё-таки одно дело — бесчестное пользование моим именем как таковое, но совсем другое — пользование им для совершения уголовного преступления. Я решил, что для обсуждения таких дел нам не помешает помощь...

— Помощь человека, который заодно с Буудаем заведомо ненавидит меня?

— Сана, ну как же так? — возразил Заид. — Мы же и не знакомы вовсе. Почему ты делаешь обо мне подобные выводы, не имея ни малейших оснований?

— Вы, господа, не в курсе, но в мире существует такая вещь, как репутация. Сожалею, но этим вечером не присоединюсь к столу: беспартийность господина Рауфа заняла все места, и теперь тут слишком тесно для меня.

— Как она смеет! — вскочив, заревел один из незнакомцев за столом Рауфа. — Это провокация! Провокация и мошенничество! Это скандал! Это узурпация! Я требую ареста! Почему господин Заид ничего не предпримет?! Я требую ареста! Это подлог! Это шантаж!

Сана приняла из рук Генже блюдечко с нарезанными фруктами.

— А... почему он орал все эти... вещи?

— А то я знаю! — Сана хлопнула здоровой рукой по столу. — Мне кажется, они притворяются сумасшедшими. Они ведь не безумцы на самом деле — ха! Ты слушай дальше, сейчас поймешь. Они ого-го! Поумнее нас будут. В общем, я разворачиваюсь и ухожу. Думаю: ладно, тут ловить нечего, но хоть отступим без потерь. И что ты думаешь? На лестнице я сталкиваюсь с Зэрин Ягмур — про неё давеча Джэвейд рассказывал, помнишь?

— Погоди, это которая больная на голову?

— Ага. Она меня ловит на лестнице и говорит, мол, господин Рауф был бы рад со мной нормально пообщаться, но увы: капитан Заид застал его врасплох, уселся за стол с позволения других гостей, и теперь поговорить нет никакой возможности. К счастью, господин Рауф предусмотрел, что ему могут помешать, а потому проинструктировал её, Зэрин, передать мне в двух словах всё то, что сам хотел сказать.

— И ты поверила?

— Да вот знаешь, я уже десять раз себя за это отругала, но... нет, ну вот если по уму: как можно быть готовым к подлости такого масштаба? В общем, я с ней вышла во двор, она меня за дерево заводит и ка-ак начнёт крыть на чем свет стоит! Причём говорит шепотом, и глазки крысиные туда-сюда бегают, чтобы не слышно было людям на балконе. Говорит вот что:

— Твоя сестра опозорила честнейшего человека, одного из лучших служителей науки нашего города! Он пригласил её в свой дом и усадил за свой стол вопреки тому, что она — дегенератка без роду и племени, а она...

Ирада расхохоталась, прервав пересказ Саны.

— О-ох! Да-да, подожди, и вот, значит, представительница богатейшей семьи Сазлыка лицом к лицу общается с дегенераткой без роду и племени — так-так, а дальше?

— Ну, в общем, абсурд ситуации я тебе передала: представительница богатейшей семьи Сазлыка лицом к лицу общается с дегенераткой без роду и племени. Обычное дело, в общем. Каждый день из окна такое вижу. Я её перебила и говорю:

— Ой, а докторишка уже наябедничал хозяевам, что его пьяная дурь не увенчалась успехом? Скажи, а ты общалась с ним лично по этому поводу? Он плакал от злости? Он сучил ножками, дрыгал ручками, пускал слюньки-сопельки? Пожалуйста, расскажи мне, я хочу знать всё!

Сана в очередной раз оттащила змеецвета от окна — ей это почему-то не надоедало.

— Ирада, ты себе не представляешь: она челюстью начала скрипеть! Помнишь, нас... — она чуть было не выдала себя в присутствии слуг! Хорошо еще, что вовремя остановилась. — Помнишь, ты рассказывала, как тебя папа в дурдом водил посмеяться над ущербными? Ты ещё говорила...

— Да-да, что там один себе зубы в порошок стирал скрежетом!

— И вот я на неё смотрю: ну вылитый тот псих, прям как ты рассказывала! Но я недолго наслаждалась комедией, потому что она подала знак своему головорезу, и тот сзади накинулся на меня с палкой.

— А шишка-то не сзади.

— Топал он громко. Я успела закрыться, но вдарил он знатно, на землю всё-таки уложил. Ну и бежать бросился — видимо, ему заплатили ровно за один удар. Нет, ну ты только посмотри, какой великолепный спектакль для одного зрителя! В главный ролях: прославленный писатель и оратор, полицейский офицер, представительница знатнейшего семейства и, конечно же, народные массы! Смотри и содрагайся: у-ух, какие силы заодно против тебя! Бойся, несчастная! Какая же дешёвка, а?

— В Кайталъяре эти вопросы решались бы иначе.

— Видимо, они тут характером совсем зачахли на своём болоте, не в обиду порядочным людям будет сказано. Чем они собираются нас пугать, если уже неделя прошла, а эта хибара до сих пор даже не сожжена?

— Сана, такими вещами не шутят! — возмутилась Генже, с трудом перекрикивая скворчащее на сковороде масло. — Ирада, ты только сбежала от одной беды и уже хочешь нажить другую?

— Генже, мы не всерьёз. Прости нас, пожалуйста. Сана, пойдём пока наверх, а то тут от готовки слишком громко.

Сана открыла окно, оперлась коленом на подоконник, высунулась наружу на полкорпуса и закинула змеецвета на козырёк крыльца. После они отправились в комнату Ирады.

— Ну а оттуда меня Шэди повела к докторше, которая их семью обслуживает. Вот, бинтиком меня угостили и обеззаразили.

— Шэди-то в порядке?

— Да, для неё это было просто лишнее волнение, она ни одну из сцен не застала, к счастью. Подводя итоги: считаю произошедшее открытым объявлением войны.

— И что предлагаешь делать?

— Сперва — послушать, как ты навестила господина скульптора. Полагаю, твой поход был удачнее моего.

Ирада передала разговор в мельчайших подробностях.

— И ведь я так и не поняла, кого он считает нашими хозяевами! С одной стороны, конечно, всегда хорошо, когда человек сам себе выдумал дознавателя и сам себя допросил. А с другой стороны, мне теперь охота знать, кто же такие "мы", которыми я его пугала.

— Посмотрим, кому придёт его письмо. Кому придёт — тот и "мы".