Фальшивка

Наблюдая из окна спальни жизнь их дворового болотца, Сана заметила лягушонка: сидя на краснеющем листе кубышки, он запихивал себе в рот какую-то букашку. Та не влезала. Он пытался снова и снова, пока, наконец, не перевернул уже порядком измятый трупик другой стороной — и тот прошёл в горло. Сделав дело, лягушонок решил продолжить охоту и спрыгнул в воду, где его тут же разорвал налим, который будто специально караулил всё это время. А быть может, действительно караулил? Так или иначе, один из Каримовых поросят через пару часов поймал налима — Сане было приятно думать, что того же самого, хотя, конечно, вряд ли. По-настоящему важно то, что именно этого поросёнка Карим вчера показывал какому-то забулдыге — а значит, хрюшкины дни сочтены.

Видимо, именно из-за этой цепи событий следующей ночью Сане приснилось, будто кто-то убил и съел Карима. Во сне она видела, как во двор со стороны леса заходит уродливый человек с оленьими рогами — и идёт прямо к Каримову домику, и Сана хочет броситься на выручку, но двери и окна не поддаются, стекло не разбивается, а гуси, запертые в хлеву, чуют чужака и кричат всё громче и громче.

Сон был вещим — в том смысле, что утро шестницы и впрямь не задалось: умер один из коней — его звали Мошка. Генже так разнервничалась, что в порядке одолжения попросила у Саны дать ей отдохнуть сегодня, полагая, что пока Ирада на работе, её сестра остается за главную. Поскольку Сана всё равно собиралась провести в центре весь день, то даже вызвалась зайти на рынок на обратном пути.

У неё родился план мести Зэрин Ягмур — однако для его исполнения необходимы союзники. Рузи отбыл на болота, но Сана всё равно смогла отыскать Джэвейда: кто-то упоминал, что он работает в университете на факультете экономики — а остальное уже дело времени. Первая попавшаяся студентка указала кабинет декана, секретарь декана отправил её в библиотеку, в библиотеку не пустили, но сотрудник согласился позвать господина Фируза, если найдёт его внутри; нашёл. Джэвейд выслушал Сану и согласился помочь, однако взял с неё слово, что его и товарищей не вовлекут ни в какой насильственный конфликт иначе как в порядке самообороны.

На протяжение следующей пары недель Сана собиралась сопровождать Джэвейда в каждом его походе в любой салон и сидеть с ним за одним столом. От Джэвейда и его друзей требовалось поддерживать разговор, который Сана будет раз за разом заводить, — о том, как давеча во время увлекательной беседы с Зэрин Ягмур на них напал хулиган и ударил Сану по голове палкой, оставив огромную шишку, а Зэрин бросилась за хулиганом в погоню, но, конечно, догнать не смогла, однако её храбрость, безусловно, заслуживает похвалы, особенно с учётом её душевного здоровья. Расчёт Саны состоял в том, что подобную легенду просто невозможно отрицать: если Зэрин скажет "Нет, такого не было", то, во-первых, возникнет вопрос, чего ради она отрицает лесть в свой адрес, а во-вторых, встанет вопрос, как же тогда всё было на самом деле. Сана ещё по ходу дела изобретала новые и новые подробности, так что на третье повторение уже и сами участники заговора понемногу начинали верить в то, что всё действительно так и было.

Между делом Сана узнавала от Джэвейдовых спутников много нового о Зэрин и семье Ягмур в целом. У них оказалась весьма любопытная история: во время "войны прививок" один охотник-сорвиголова, встав на "правильную сторону", сколотил банду налётчиков и передушил пару дюжин антипрививочников, присвоив их имущество. По окончании войны эта банда вступила в групповой брак — и так появилась семья Ягмур, а награбленное легло в основание их будущего богатства. Разделив обязанности по работе и воспитанию детей, Ягмуры наплодили этих самых детей выше крыши. Как считалось, в этом состоял бесхитростный план по обретению власти: чем больше твоя семья, тем выше шанс, что жребий выберет одного из вас в совет. Увы, стратегия работала только первые пару поколений, а потом Сазлык настолько разросся, что Ягмуры уже не успевали плодиться ему вдогонку. Тем не менее, народилось их таки немало — они уже и сами не были уверены, сколько их, если считать всех приёмных и усыновленных, а также детей приёмных и усыновленных, а также многих других. Как считалось, сейчас в Сазлыке проживает более сотни Ягмуров — и это не считая однофамильцев!

Однако с ростом семьи повышаются не только шансы на счастливый жребий, но и шансы на появление урода. Первым из таковых стал двоюродный прадед Зэрин, который страдал от ухудшавшегося с годами душевного недуга: припадки гнева, бред, навязчивые идеи. Недостаточно, чтобы поместить человека под замок, но достаточно, чтобы он стал головной болью для всех родных и не только. Дети и племянники этого прадеда в той или иной форме унаследовали недуг, причем у некоторых он проявлялся только годам к пятнадцати-двадцати — когда человек уже в браке и уже нарожал детей, уверенный, что не болен и не передаст никому дурную кровь. Ягмуры с таким положением смирились — благо, здоровых в их семье было настолько много и общественное положение их было столь высоко, что своих неполноценных родичей они вполне затеняли и вытесняли из внимания окружающих.

Была у семьи Ягмур и ещё одна важная особенность: они презирали партию пряностей. Насчёт причин мнения расходились. Кто-то предполагал, что причина в пришлости пряников: мол, их основатели — приезжие предприниматели, которые во многом ответственны за резкий рост города и провал плана Ягмуров. Гуль же выступал за версию попроще: Ягмуры с самого основания Сазлыка позиционировали себя как его большие патриоты, а пряники беззастенчиво плевали в те принципы, на которых Сазлык основан. Так или иначе, под страхом отлучения от семьи любые сношения с партией пряностей для Ягмуров были под запретом — так пятнадцать лет назад решила тогдашняя глава семьи, а пять лет назад новый глава переутвердил это решение.

И вот тут-то в истории и появлялась Зэрин. Зэрин Ягмур приходилась четвероюродной внучкой Саадат Ягмур, с которой Ирада и Сана познакомились в свой второй день в Сазлыке. Ещё одна забавность, свойственная большим и ветвистым семьям: четвероюродная бабушка была старше внучки всего на шесть лет.

В Зэрин душевный недуг обнаружился только в этом году, незадолго до совершеннолетия. Мало кто удивился, когда несколько месяцев назад Зэрин начала якшаться с детьми пряников, — это, конечно, именно то, что стал бы делать душевно больной человек. С тех пор пошли слухи, будто семья подумывает поместить Зэрин под круглосуточное наблюдение врача, что означало: таки закрыть её под замок в одной из резиденций, желательно на отшибе. И чем сильнее семья давила на Зэрин, тем быстрее та дрейфовала в сторону дурной компании, которая, разумеется, пользовалась этим на полную катушку: "друзья" занимали у неё крупные суммы денег, не намереваясь отдавать, глумились над её недугом и смеха ради требовали доказательств партийной верности. Одним из таких доказательств, разумеется, была демонстрация презрения к дегенератам, которые "заполнили культурное пространство" — так они это называли.

Джэвейдовы друзья указали Сане на нескольких представителей той дурной компании — они часто мелькали то в "Носороге", то в "Созвездии", то в других заведениях, которые ей довелось посетить. Не вполне запомнив их имена, Сана хорошо запомнила их лица. Чтобы проверить возникшую у неё гипотезу касательно характера Зэрин, Сана однажды подловила её на лестнице, резко заключила в объятия и сказала, что, к сожалению, у неё совсем нет времени на поболтать, потому что её ждут друзья, — и тут же пошла своей дорогой, не дожидаясь ответа. А дожидаться пришлось бы долго, потому что Зэрин оцепенела настолько, что пришла в себя только секунд через десять — всё это время она так и стояла на винтовой лестнице, в той самой позе, в какой Сана застала её врасплох: одной рукой держась за поручень, другую выставив в сторону для баланса и глядя на ступени перед собой. Гипотеза подтвердилась.

Это придало Сане такой заряд бодрости, что той ночью свидание с Ниджатом прошло даже лучше, чем можно было ожидать. Она встретила его у калитки, затащила в комнату сестры и раздела прежде, чем он успел сказать хотя бы одно полное предложение. Воспользовавшись советами Ирады, Сана сразу повалила его на спину и устроилась верхом. Час спустя она столь же стремительно отправила его восвояси. Вернувшись наверх, Сана зашла в свою комнату, из которой Ирада всё это время за ними наблюдала, и обнаружила сестру в презабавном положении: Ирада — с улыбкой и без штанов — лежала на кровати, одной рукой обнимая подушку, а другую свесив через край. Заметив сестру, Ирада тут же начала давиться от смеха, затыкая себе рот подушкой.

— Ты будто комедию посмотрела.

— А то! Вы с Ниджатом едва знакомы, а ты уже села ему на шею? — за это Ирада тут же получила в живот, отчего ей стало только смешнее.

— Ты дура. Сопела тут как табун лошадей — я вообще не понимаю, как он не услышал!

— Так ты ему уши заткнула, не? — на сей раз она была готова и поймала кулак Саны. — Да что ты дерёшься, я же тебя хвалю! Кстати, ты в курсе, что ты очень красивая? Одно удовольствие смотреть.

— Саму себя не похвалишь — никто не похвалит, да-да.

— Да что ты вдруг? Тебе не понравилось, что ли?

— Я в какой-то момент поняла, что у меня шишка ещё не прошла. И ни о чем другом думать не могла. Просто ужас: эта мысль въелась в меня и крутилась, крутилась — всё настроение испортила. У меня шишка вот тут всё ещё, понимаешь? Он мог заметить. Он мог понять, что я — не ты. Мы две идиотки, почему не подумали об этом?

— Разве мы не подумали? Я подумала. Мне казалось, ты тоже подумала. Темно, видно только два метра вокруг лампы — да что он там мог разглядеть? И вообще, знаешь, сколько у меня синяков от моей работы? Он уже на мне всякое видел — должен был привыкнуть, что я с болот битая приезжаю. Всё ерунда, прекрати переживать. Или ты не переживаешь уже? Я что-то по твоему лицу не пойму. Эй, а ты там случайно не начала фантазировать о том, что он догадался, но ничего не сказал? Тогда вместе давай фантазировать, чего в себе держать?

Сана подобрала с пола штаны сестры, скомкала и швырнула в неё.

— Спать иди. Тебе завтра рано уезжать.

Ирада была вынуждена согласиться: она отлучилась с болот ровно на ночь, а поскольку они серьёзно продвинулись вглубь леса и, следовательно, отдалились от ближайшего выселка, дорога теперь занимала куда больше времени, чем раньше. Так или иначе, Ирада ни о чём не жалела.

В последующие дни Сана часто вспоминала это свидание перед сном. Причём наибольшее наслаждение приносило воспоминание о том, что её сестра хорошо провела время, наблюдая за ними. В разных семьях и в разных районах к связям между родными относились по-разному: где-то недопустимыми считались даже плотские чувства к родным, в других допустимы были чувства, но не действия, в третьих дозволялось всё, кроме детей. Инцестуальные дети считались недопустимыми практически всегда и повсеместно. Раньше их запрещали из-за того, что такие дети нарушали структуру семьи: когда один и тот же человек является тебе и отцом, и братом, неясно, кто тут власть, кто кому должен подчиняться. Сегодня их запрещают, потому что учёные доказали высокие шансы наследования заболеваний при кровосмешении. Но в конечном счёте решение всегда стояло за главой дома.

Но как быть в их ситуации? Кто из них глава семьи? И можно ли считать инцестом соитие с даром У, который в полном смысле слова не является твоим родственником, хотя во всём неотличим от такового? Но куда острее стоял другой вопрос. Раз сестра становилась объектом желания, значит организм Саны воспринимал Ираду как полноценного человека. А если Ирада — настоящий человек, то Сана — нет. С другой стороны, если все остальные чувства обмануты искусной копией, то почему вожделению можно верить? Нет-нет-нет, с выводами торопиться не стоит! Сперва нужно выяснить, какие чувства испытывает сестра. Вдруг и Ирада воспринимает Сану как полноценного человека?

Новая неделя начиналась, охота Саны продолжалась: по счастью, дурная компания Зэрин тоже предпочитала не пропускать дебатов, так что сталкивались они регулярно. Сана старалась оказаться с Зэрин в одном помещении, и Джэвейд сотоварищи по просьбе Саны несколько раз подсаживались поближе к пряничной компании. Джэвейд в какой-то момент поинтересовался, чего именно Сана добивается — он-де отнюдь не против лишний раз доставить неудобство пряникам, однако хотелось бы знать, в чем конечная цель предприятия. Сана сказала, что ожидает извинений. Сколь тактично, столь и решительно Джэвейд выразил скепсис. Сана попросила дать ей ещё неделю — а в итоге не потребовалось и того.

Что ещё ей удалось узнать о Зэрин? Та была заядлой курильщицей — изводила до десяти папирос за вечер (Сана считала); юноша в синем костюме, от которого Зэрин стремилась сидеть как можно дальше, постоянно шутил о её внешнем виде, что её задевало. Зэрин почти всегда молчала в этой компании, её голоса было почти не слышно. Она сидела, поставив локти на стол, положив подбородок на сцепленные пальцы. Слушала, что говорят другие. Время от времени улыбалась в ответ на какие-то грубые шутки в свой адрес. Все за её столом без конца спорили; она же, кажется, не возражала никому и никогда. Портрет вполне складывался. Сана не сомневалась, что вскоре представится момент осуществить задуманное.

Попутно ей удалось гораздо ближе познакомиться с Джэвейдом, Гулем и многими их товарищами. Джэвейд вызывал у неё большое уважение: в прошлом лучший студент своего курса, он получил множество стипендий и смог несколько лет проучиться за границей, а по возвращении был с распростертыми объятиями принят на работу в родной университет — в какую-то экономико-статистическую лабораторию (Сана не смогла понять её предназначения). Со слов Джэвейда выходило, что он ни дня не проработал на нелюбимой работе и всю жизнь делал только то, что нравилось, благодаря чему имел крепкое душевное здоровье и уверенность в себе. Больше всего Сану в нём привлекало то, что Джэвейд руководил своим кружком одним лишь интеллектуальным авторитетом: он никогда не повышал голоса (позволял себе разве что нахмуриться — у него тогда появлялось четыре складки на лбу), никогда не ругал никого, а когда спорил, всегда оговаривался, что глубоко уважает оппонента и признает его правоту во многих других вопросах, но.

Гуль во многом был его противоположностью: настроение он мог менять по десять раз за фразу, его визгливый голос звучал на фоне Джэвейда как сломанный кларнет рядом с пианино, в словах он не чурался резкости, а с оппонентами так и вовсе позволял себе грубость. Например, однажды, проходя мимо какого-то молодого офицера (тот посещал салон в свой выходной как частное лицо), Гуль остановился, назвал его по имени, спросил, а не в таком-то участке тот работает, а потом сказал: "В газетах пишут, ваш капитан Заид давеча помог пожарной команде вывести людей из горящего дома, а потом отказался от их благодарности. Никогда бы не подумал, что Заид эдакий бессеребренник!" После чего разразился хохотом, к которому присоединились некоторые другие посетители, а офицер до крайности смутился.

Сана весь вечер пыталась понять шутку: ясно, что она как-то связана с серебряными гривнами, которые древние цари перевешивали со своих шей на шеи особо отличившихся вассалов, а те, в свою очередь, могли перевесить их на шеи своим вассалам и так далее — в знак скромности, довольства своей долей и признания чужих заслуг прежде собственных. Но при чем тут Аскер Заид? Он отказался от награды — ладно, а что смешного-то? В конце концов сдавшись, она подловила Гуля, когда тот возвращался один из буфета, и попросила пояснений. Гуль сперва две минуты истерично хихикал, а потом, наконец, взял себя в руки и объяснил, что альбинизм Заида — от нехватки серебра в организме: редкая наследственная болезнь не позволяет желудку и печени вытянуть серебро из пищи и окрасить кожу в здоровый серый цвет.

С этой темы Гуль сразу же перешёл на изменение цвета кожи как таковое: сперва на болезненное, потом на трупное, потом на сезонное — и, задрав рукав до локтя, показал покрывавшие руку жёлтые и коричневые пятна. Увы, Гуль принадлежал той четверти людей, у которых организм неравномерно перекрашивал кожу с наступлением лучистой поры, делая их похожими то на зебр, то на леопардов. Теперь понятно, почему Гуль не снимал маску даже в помещении; у одной подруги Фарии была та же проблема: каждое белосезонье её лицо обезображивали очень контрастные узоры, и единообразный коричневый цвет приходил только на исходе четвёртой недели.

Разговорившись, Сана рассказала про эту подругу, про детство, про родину, про то, как дела у сестры, а заодно и о своих планах на неделю. Стоя у лестницы на первый этаж было проще следить за столом Зэрин, чем если бы они с Гулем вернулись к своей компании. Сане нужно было дождаться, чтобы Зэрин пошла курить — а делала она это примерно раз в час. "Помимо прочего, — думала Сана, — хороший способ по уважительной причине хотя бы на десять минут отлучаться. Жаль, конечно, что в наши времена нужно изобретать себе наркотическую зависимость, чтобы отдохнуть от душной компании. Во времена деда люди могли просто встать из-за стола и уйти без объяснений — а потом вернуться, и никто не спросил бы, почему они отлучались, и никто не был обязан юлить и придумывать какие-то оправдания, почему не хотел слушать речь такого-то и такого-то знакомого, за одним столом с которым сидит исключительно по дружеской необходимости". Зэрин никак не уходила, но Гуль, к счастью, тоже не торопился возвращаться к Джэвейду и охотно развлекал Сану беседой.

— А по поводу Омид Шен... — Гуль просунул руку под деревянную маску, чтобы почесать щеку, — ты не подумай, что я тебя отговариваю... как я и говорил: раз есть возможность, то пообщайся с ней, она умный человек. Но имей в виду: раз у тебя с ней общие друзья, то она про тебя уже всё знает, а раз знает, то вербовать будет. Сама понимаешь — международные отношения... — Гуль хихикнул.

Сана не вполне понимала, причем тут международные отношения и почему именно она должна быть интересна кому-то до такой степени. Оставалось надеяться, что если просто позволить Гулю продолжать, то он сам всё прояснит, а он — как и всегда — был весьма словоохотлив.

— Я ведь говорил тебе, почему я от них ушёл?

— От кого? От чайников?

— А! Так ты не в курсе! Слушай, а мне казалось, я тебе уже рассказывал... ну ладно, тогда вот: я до начала этого года состоял в чайной партии, официально. Ушёл в связи с известными событиями на фальшивой фабрике. Хотя тебе, быть может, эти события таки и не известны? А, ну что же, буду рад поведать.

Дело было так: много месяцев среди рабочих в тринадцатом районе ходили слухи, будто одна из фабрик Наримана Айтача — это и не фабрика вовсе, а бандитский притон. Что рабочие, которые там обитают, на самом деле головорезы, которых Айтач натравливает на профсоюзы и вообще на всех, кто ему не нравится. В общем, в какой-то момент эта басня стала слишком уж навязчивой, так что полиция направила туда своего агента. Агент внедрился на ту самую фабрику и месяц спустя раскрыл всю подноготную. Фабрика — действительно притон, рабочие — бандиты, причем все как на подбор дебилы, каких поискать. Буквально. Большинство с какими-то отставаниями в развитии. Работают за еду и щепотку соли сверху. Оказывается, что содержать притон кретинов-головорезов — это дешевле, чем раз в полгода повышать зарплаты и платить по коллективным искам. Вот так-то. И что же в итоге? Чайная партия — поскольку контролирует совет — продавливает чрезвычайное решение: притон — накрыть, дело огласке — не предавать, всех дебилов — на каторгу. И вот казалось бы: Нариман Айтач — такая жирная, сочная цель, разве нет? Конечно, он бы отбрехался в суде — хвосты там хорошо подчищены, но понятно же, что репутационный ущерб был бы огромен! Чем нужно руководствоваться, чтобы упустить такой шанс ударить по одному из злейших своих врагов? Но Омид Шен и Айкут Йилмаз, философы проклятые, начали рассуждать: вот сейчас мы предадим дело огласке. И что же это получится? Что Нариман Айтач ни много ни мало преуспел в том, что партия чая уже много лет только обещает: трудоустроил умственных инвалидов. Почему, спросит публика, неполноценные люди оказались на этой фабрике? Почему нападают на нормальных за деньги? Знаете, почему? Потому что чайная партия обещала-обещала им жизнь наладить, а за десять лет так и не наладила, вот вам и всё. Вот, что эти двое придумали. И поверили в это всей душой. Но, разумеется, официальная причина у них другая: дескать, у Айтача за рубежом огромное число влиятельных родственников, так что если на него завести здесь уголовное дело, пусть бы даже неудачное, то это всему Сазлыку боком выйдет.

— И ты из-за этого от них ушёл?

— Да. Я не скажу, что я там был кем-то значимым... но, допустим, в эти секреты был посвящен, так что сама суди, насколько это высокое положение. И в тот момент я осознал, что наши пути расходятся. Я так не могу. У меня душа бунтует против такого.

— А что бы ты сделал?

— А что тут можно сделать? Максимальная огласка! Громкий, показательный процесс! Высшая мера всем причастным, а не только умственно больным! У чайников несколько ручных газет — трубить про Айтача без умолку несколько месяцев, разнести по всем городам эту историю, пусть бы даже в порядке "подозрения". Конечно, зицпредседатель фальшивой фабрики всё взял бы на себя, ему за это и платили, в конце концов. Но все же всё понимают! Вот это был бы удар! Ты себе представляешь? Одним махом отделить нормальных людей от демагогов: ведь верить в невиновность Айтача стало бы невозможно, а значит любой, кто стал бы на его сторону — однозначно враг, и поступать с ним далее следовало бы, как с врагом. Ты ведь пойми...

Зэрин как будто дёрнулась — но реплика одного из товарищей удержала её за столом. Гуля же несло дальше:

— Ты ведь пойми, мои претензии не от того, что они международные отношения как отговорку используют, а от того, что Шен со своим человеколюбием не на то дерево лезет. В сущности, проблема-то даже не в том, что она побоялась выставить партию в дурном свете, а в том, что она вообще считает, что кому-то есть дело до убогих. А хотят ли беднейшие люди, чтобы стали трудоустроены умственно слабые? Это, знаешь ли, тот ещё вопрос! Я, вот, из своего личного опыта видел только обратное. Если человеку не повезло по жизни, то он, как правило, очень хочет, чтобы был кто-то, кому ещё хуже. Они жить не смогут, если вдруг осознают, что нет никого хуже них. Это проклятье человеческого рода. Проклятие Ляйсан.

— Причем тут Ляйсан? — Сана слушала вполуха, потому что Зэрин как будто опять зашевелилась... но нет.

— Ты же помнишь легенду? Наши легендарные предки якобы расхотели жить равными и попытались устроиться на манер пирамиды: чтобы колоссальнейшие были наверху, сильнейшие — под ними, ну и так далее, а в самом низу — те, "чьи мысли низменны и кто не способен мечтать о большем". Знаешь, что меня с детства бесило больше всего в этой сказке? Люди сбежали с небес, но ведь они никак не наказали бывших приспешников Девятнадцати Колоссальнейших. Насколько мне известно, развязка во всех городах рассказывается одинаково: Ляйсан перебила своих соратников, а в это время все остальные люди бежали на землю. Все. Остальные. Люди. Ты понимаешь? То есть, бывшие поработители тоже бежали вместе со всеми! Сильные, сильнейшие — все те, кто первым додумался заковать своих братьев и сестёр в кандалы. И ни в одной версии легенды их не ждет наказание — их принимают как товарищей по несчастью, и ни в чем неповинные жертвы начинают новую жизнь бок о бок со своими вчерашними палачами. А ведь на одной стороне они оказались единственно потому, что палачи были преданы архипалачами, но никак не от покаяния! В этом-то и ужас легенды: никогда не было покаяния! Никогда не было наказания! Жертвы с палачами так и поселились на земле вместе. А значит, проклятие Ляйсан пришло на землю вместе с ними. Они, наивные, считают, что Ляйсан осталась на небесах горевать в одиночестве, но на самом деле каждый принёс на землю частичку Ляйсан внутри себя.

И вот это пирамидальное проклятие — откуда бы оно ни происходило в реальности — оно ведь воистину с нами всю историю. Легенда ведь не на пустом месте родилась — просто в наше время люди разучились видеть в ней подтекст. Люди строят пирамиды, потому что хотят вернуться по ним на небеса — в страну-без-забот, где они смогут посвятить вечность созерцанию прекрасного. И они понимают, что путь на небеса лежит исключительно по головам других — надо же из кого-то строить ступени пирамиды. И потому человеколюбие есть пирамидолюбие, которое нельзя изжить. Мы будем строить пирамиды, потому что по-другому не умеем. А значит что? Значит нужно перестать спорить с природой и научиться обманывать её. Раз пирамида неизбежна, значит все люди должны в ней оказаться на самом дне, в равенстве, а все ступени над ними должны занимать законы, наука и техника. Я, в отличие от многих, люблю нашу лотерейную машину — она хороша. Нам нужно больше таких аппаратов. Не только в выборах, но и в экономике, в искусстве, в науке, в образовании. Люди никогда не захотят быть равными друг перед другом, но людей можно заставить быть равными перед законом человеческим или перед законом природы, воплощённым в машине. Чем законы и машины лучше людей? Законы и машины не могут любить человека в ответ, не могут ненавидеть, не могут выбирать себе любимчиков. Человек может любить машину, но не наоборот. А значит через сколько-то поколений люди перестанут любить машины, все чувства, оставшись безответными, отомрут, и у новых поколений их не останется вовсе. Так люди изгонят из себя животное начало, а вместе с ним, глядишь, и пирамидолюбие. Так что я за лотерейный аппарат. Джэвейд, конечно, считает, что лотерейные выборы необходимо заменить всеобщим тайным голосованием... не помню, говорил ли он тебе?

— Гуль, прости, я увидела знакомого на первом этаже, и мне срочно надо с ним поздороваться, а то мы друг друга потеряем. Ты иди пока за стол, я минут через пять к вам присоединюсь.

Сбежав вниз по лестнице, Сана протолкалась через толпу только что вошедших в заведение студентов к двери во внутренний двор. На мгновение оказавшись окутана их духами, она чуть не задохнулась — кто-то из этих ребят или девчат точно вылил себе за шиворот целый флакон. Сана в этот момент очень на них разозлилась, потому что испугалась, что может, кашлянув или выругавшись, привлечь внимание. Уже пересекая порог, она успокоила себя: да разве может Зэрин или кто-то из её псевдодрузей узнать Сану по голосу, а тем более — по кашлю? Это все от волнения. А волнению пора пойти прочь.

Во внутреннем дворе Зэрин по своему обыкновению отошла в сторону — к одной из колонн, что поддерживали галерею, — немного срезав путь по газонной траве, уже начавшей выгорать в жёлто-красный. Поодаль, возле уборных виднелся знакомый синий жилет и сарафан с геометрическим узором — эта парочка тут завсегдатаи, хотя Сана и не знала, кто они и на чьей стороне. Пестревшие кроны сливо-вишен немного мешали, однако с балконов и галереи все-таки можно было видеть большую часть двора — значит, сейчас пять-шесть человек точно смогут заметить то, что произойдёт с Зэрин. К сожалению для последней, невозможно курить, не сняв маску, а значит ни у кого не будет сомнений в том, что это она.

Сана шла вдоль живой изгороди из плодовых кустарников — в бледном закатном свете их ягоды казались синими. Фонарей ещё не зажигали, однако с минуты на минуту должны — Сана поняла это, когда едва не раздавила крохотного жабёнка, уже неотличимого от комка земли или камешка. Со спины Зэрин казалась почти нормальной. Разве что держалась слишком уж прямо — вроде и припала плечом к колонне, но всё равно все мышцы напряжены, будто кто-то стоит над ней с палкой и непременно ударит, если она нарушит осанку. Ворвавшийся через арку ветер донёс до Саны аромат сигарет Зэрин. Вот бы Ниджат курил что-то в этом роде, а не ту горькую муть, от которой в горле першит у всех окружающих. Во всяком случае, раз у Саны першит, значит и у Ирады тоже, а значит Ниджату явно стоит перейти на другой сорт ради гармоничных отношений. Увы, спросить название фабрики у Зэрин сегодня не получится.

Слегка коснувшись правого плеча Зэрин, Сана побудила ту обернуться — к счастью, именно через правое плечо, так что правая рука Зэрин тут же оказалась в захвате. Как Сана и рассчитывала, Зэрин витала в облаках и была совершенно не готова сопротивляться. Этюд таков: левая рука захватывает кисть оппонента так, чтобы большой палец упёрся в тыльную сторону её ладони. Тянешь кисть на себя, хватаешь её правой рукой, проворачиваешь против часовой стрелки. Если бы нужно было бросить человека на землю, то поворот следовало бы продолжать до конца, однако Сане требовалось другое, так что она остановилась, когда кисть Зэрин оказалась у неё на уровне груди, и надавила сверху вниз так, что Зэрин оставалось либо подогнуть колени, либо упасть на них — произошло последнее. На всё ушло около двух секунд.

Убрав левую руку в карман брюк, правой Сана перехватила кисть Зэрин так, будто они всего-то навсего хотели поздороваться.

— Так и быть, — произнесла Сана спокойно, но в полный голос. Слева затих разговор двух студентов — Сана не видела их, потому что неотрывно смотрела в полные ужаса глаза Зэрин, но надеялась, что сейчас все, кто может, глядят на них. — Так и быть. Но в первый и в последний раз.

С этими словами Сана сделала шаг назад и сильным рывком заставила Зэрин подняться на ноги. Назад в салон она шла уже не украдкой, а прямо через центр двора — нужно было убедиться, что все увидят, перед кем извинялась эта мразь. Тяжело, наверно, гулять в компании, которая не ценит ничего, кроме силы. Что для Зэрин будет хуже: сделать вид, будто всё было именно так, как выглядело, или же попытаться рассказать правду? За что из двух "друзья" кинут в неё меньше камней?

Как ни в чем не бывало вернувшись за "кофейный" стол, Сана как раз успела к началу очень смешной истории: один из коллег Джэвейда по экономической лаборатории рассказывал о своей первой татуировке.

— Мы отмечали день рождения и отметили очень хорошо, — говорил он, постоянно прерываясь на то, чтобы прожевать очередной кусок тягучей солёной карамели, — так что на следующее утро гувернантка за ухо притащила меня к лучшему татуировщику района, чтобы он перекрыл мне ужас, набитый ночью. "Вы посмотрите, посмотрите, что натворили эти разбойники! — визжала она. — Ему через полгода в университет поступать, между прочим!" Но вы не смотрите, что я кривляюсь: визжала она смешно, но визжала правду: у меня на ноге поселился умственно-отсталый тигр... да погодите вы смеяться, это ещё не главное! Так вот. В тот день я узнал, что у меня очень чувствительная кожа. Вот прям... знаете, вот, очень. Я не знаю, что именно мы курили — это была какая-то смесь в кальяне — но она, как оказалось, притупляла боль. Причем сильно. Я ничего не чувствовал в ту десятницу, когда мне набивали моего усато-полосатого дебила. А вот теперь почувствовал. Друзья, я орал. Просто ужас: я орал очень громко, а гувернантка меня перекрикивала: она всё это время без умолку вещала, как я позорю всю семью отсутствием вкуса и как всем стыдно за то, что я обезобразил себя какими-то пошлостями вместо того, чтобы украсить тело чем-то возвышенным — ну и всё в таком духе. Мастер перерисовал кривого тигра вот в это...

Он подвернул штанину, чтобы продемонстрировать речной пейзаж на всю голень.

— Да где же тут тигр?! — воскликнул Гуль.

— А вот так, господа! Изгнан рукою настоящего мастера.

— С тех пор его и зовут Палимпсест, — вмешался Джэвейд, чем вызвал за столом взрыв хохота. Сана тоже посмеялась за компанию, хотя шутку не поняла. Увы, у этих людей теперь нельзя спросить, что такое "полисест". Придётся спрашивать у Ниджата или, быть может, у Эсен. Благо, они скоро встретятся.

Всё время, что шла повесть о перерисованном тигре, Сана то и дело поглядывала на дверь во внутренний двор. Зэрин так и не вернулась — ни в этот вечер, ни в следующий.