ГЛАВА 6
Лилиан
На линейку я опоздала. Нарочно. Вместо толпы у главного входа свернула за угол, прокралась в детский корпус через чёрный ход. Пыльные ступени четвёртого этажа хрустели под кроссовками — здесь даже воздух пах иначе: затхлостью учебников образца 90-х и металлом. Дверь в конце коридора приоткрылась сама, будто ждала. В щели виднелась узкая комната: армейская кровать с серым одеялом, стол, заваленный стаканчиками из под кофе вместо пепельниц, турник, прогнувшийся под весом чьих-то ежедневных тренировок. И запах — смесь табака и шоколадки с имбирём. — Ты чего здесь делаешь? — Голос Адлера прозвучал из-за спины, заставив вздрогнуть. Он стоял в дверях, снимая чёрные перчатки. Воротник куртки припорошен снегом, хотя на улице уже капель. — А ты что тут делаешь? — выпалила я, маскируя испуг показной дерзостью. Пальцы его дрогнули, застегивая молнию на шее. Шрам под ключицей мелькнул на секунду — свежий, розовый. — Вообще-то живу здесь, — бросил он, протискиваясь мимо. В движении почуяла запах железа — не из турника. — Сорок квадратов роскоши. Адлер швырнул на стол связку ключей.
— А я уроки прогуливаю, — опустилась на стул, нарочито разглядывая голые стены. Лишь над кроватью — газетная вырезка: фото руин какого-то завода. Заголовок: «Адлеровские цеха: итоги проверки». — Заходи, а то увидят, — пробурчал он, доставая из-под подушки аптечку. Бинты, зелёнка, пачка таблеток без названия. Тяжело дыша, прижал ватку к ребру. Только сейчас заметила — майка под курткой в бурых разводах. — Дрался? — не удержалась.
Он фыркнул, откусывая плитку белого шоколада. На обёртке — готическая «А» восковым штампом. — С крысами. В подвале. — Сунул шоколад мне в ладонь. — Мои любимые, с перцем. Пальцы дрогнули, отламывая кусочек. Сладкий, но с послевкусием пороха. Вспомнила записку: «Самого лучшего утра». Этими же руками писал? — Шоколадный вор ты, Адлер, — засмеялась, чтобы заглушить дрожь в голосе. Он резко обернулся. Впервые увидела его глаза без тени насмешки — широкие, звериные. Комната взорвалась смехом — моим, его, стен, впитавших сто лет одиночества. Он схватил куртку, пряча лицо в воротник. — Я на посту. Никто не должен... — Мотнул головой на окно, где маячили силуэты учителей у спортзала. — Спи если хочешь. Только не трогай ящик под кроватью. Дверь захлопнулась. Упала на жестковатый матрас, уткнувшись носом в подушку. Пахло им — дымом, мазью, чем-то безнадёжно взрослым. В ящике стучало при каждом движении. То ли пистолет, то ли банка сгущёнки. Сквозь сон услышала скрип — он вернулся, накрыл меня своим же пальто. Ключи на поясе звякнули: от школы, от своих замков, от ящика с секретами. — Адлер... — пробормотала, утопая в тепле.
Его пальцы на секунду коснулись виска, смахнув прядь. — Спи, Лилиан. Месяц ещё длинный.
Просыпаюсь от прикосновения.
Его пальцы вьются в моих волосах, тяжёлые и нерешительные, будто гладят запутавшуюся кошку. Солнечный луч режет комнату пополам: я — в полосе света, Адлер — в тени, словно боится переступить границу. Его куртка пахнет снегом и хвоёй.
Чем-то новогодним. — Лилиан, ты проспала физру. Через полчаса немецкий, — голос глухой, будто сквозь вату. — Пойдёшь? Укутываюсь в его пальто плотнее. Ткань пахнет шоколадом и мятными леденцами — странный коктейль, который теперь ассоциирую только с ним. — Не хочу.
Он вздыхает, поправляя забинтованные костяшки пальцев. Шрам на шее подрагивает, когда наклоняется, чтобы поднять с пола пустую бутылку из под воды. — Я тоже спать хочу, — бормочет, скидывая ботинки. Они падают с глухим стуком, будто набиты свинцом. — Спи. Но я у стены.
— Там холодно.
— Тогда с краю.
Он ложится, повернувшись спиной, оставляя между нами расстояние в ладонь. Но дрожь его тела передаётся через пружины кровати — ритмичная, как азбука Морзе. То ли от холода, то ли от чего-то, что прячется под рёбрами. Вспоминаю ящик под кроватью: сегодня он стучал громче обычного. Неосознанно прижимаюсь к его лопаткам, обвиваю рукой талию. Он замирает, словно под прицелом. — Ты... — начинает он, но тут в окно бьёт градина. Мы оба вздрагиваем, и моя ладонь непроизвольно сжимает складку его футболки. Адлер медленно расслабляется, прикрывая мою руку своей. Ладонь шершавая, в царапинах — будто дрался с бетонной стеной. — Месяц ещё длинный, — вдруг говорит в темноту, как неделю назад. Но теперь это звучит не как угроза, а как заклинание. На пятый урок тащусь как лунатик. В классе пахнет мелом и духами— Алиса машет рукой с новым кольцом на безымянном. — Лилиан! Где пропадала? У Широковой уже истерика! — В больнице, — вру автоматически, разглядывая трещину на парте. Такая же, как на подоконнике в его комнате. Алиса щебечет о Дэне, гипсофилах, о платье на выпускной. Я киваю, а сама вижу другое: как он сегодня утром, перед уходом на пост, положил мне в карман пакетик зелёного чая. — Ты вообще слушаешь? — Алиса тычет в меня ручкой. — Конечно. Гипсофилы. Они же символизируют... — запинаюсь, вспоминая его сегодняшнюю фразу. — Невинность! — смеётся подруга.
Но в голове всплывает другое: утренний шёпот Адлера, когда он поправлял на мне своё пальто. Звенит звонок. За окном, у гаража, мелькает чёрная куртка. Он стоит, куря, и смотрит на наш этаж.