ГЛАВА 7
Адлер
Ты думаешь, я не понимаю, как это глупо? Охраник, который дрожит от одного взгляда ученицы. Смешно. Я видел десятки таких, как она, за эти годы — болтают, хохочут, носят короткие юбки и смотрят сквозь меня, будто я мебель. А эта... Она даже не пыталась. Вошла в комнату с виноватой улыбкой, будто котёнок, который нахулиганил. Глаза — чёрные дыры, в них проваливаешься с головой. И эта её дурацкая привычка мять края рубашки, когда врёт про прогулы. А потом объятие. Сначала подумал — трюк, насмешка. Но она прижалась так, будто я её последняя опора в этой дырявой вселенной. И не отпускала. Сердце, которое я годами глушил сигаретами и дежурными ночами, вдруг застучало как у пацана. Сейчас бы хлопнуть дверью, послать её подальше... Но когда она смотрит на меня, я забываю, что между нами целая жизнь разницы. Чёрт, я же должен был охранять школу, а не давать ей шанс разбить меня вдребезги. Но если она снова зайдёт в ту комнату... Может, в этот раз я не стану скрывать свои чувства. Целый день глаз цеплялся за каждую юбку в коридоре, за каждый смех за углом. Пусто. Даже её тени не осталось. Телефон жжёт карман, будто раскалённый гвоздь. Написать? Спросить? — пальцы сами лезут к экрану. Остановился только когда зубы вцепились в сигарету так, что фильтр треснул. — Адлер, соберись, — шиплю сквозь дым, впихивая себя в форму, как в панцирь. Новый парень с поста — немного старше меня — щебенит про кик бокс. Киваю, будто слушаю, а сам считаю минуты до смены. Ночь. Четыре стены, тиканье часов и этот чёртов телефон. Сообщения выстрелили сами, будто мои руки предали мозг: Лилиан, ты как? Три точки пляшут вечность. Сердце — кузнечный молот в грудной клетке. Наконец: Немного приболела. Слова рвутся наружу, как лавина:
Лекарства выпила? Что с тобой? Голова болит? Может мне принести тебе что-то? Чёрт, да я похож на того пса из подворотни, что скулит за куском внимания. Её ответ — лезвие между рёбер: Спасибо, Адлер, но от тебя мне точно ничего не нужно! Заливаюсь кофе, который горчит как её тон. Вспоминаю, как она тогда вжалась в меня, будто искала тепла моей кожи сквозь рубашку. А сейчас — эти слова. Может, всё это было игрой? Или я, старый дурак, принял жалость за нежность? Руки сами рисуют в воздухе контур её плеч — вот так бы притянуть к себе, зарыться лицом в её волосы, заставить смеяться её чёртово надменное молчание. Но вместо этого глухо стучу кулаком в стену. Боль в костяшках — хоть что-то настоящее. Завтра сменится график. Может, и к лучшему. Если она появится снова — не уверен, хватит ли сил сделать вид, что её холодные смски не режут меня на куски. Последний звонок прозвенел, будто насмешка. Завтра эти стены опустеют, зальются огнями гирлянд, а я… Я буду тут же — в комнате с выцветшими стенами и вонью старого ковра. Адам болтает о планах на праздник, жуёт бутерброд с колбасой, крошки падают на форму. Сдружились? Возможно. Но его болтовня — как шум радио — фон, не более. И вдруг — она. Вошла, не глядя в мою сторону, будто я призрак. Губы сжаты в ниточку, взгляд прилип к полу. Но Адаму — сладкое «здравствуйте», улыбка, от которой скулы сводит. Сердце ёкнуло, будто током. Ревную? Да чёрта с два. Закуриваю вполовину рта, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Смена тянется как жвачка. Адам, чёрт его дери, не умолкает: — Интересная девочка. Не из тех, что носятся по коридорам с пакетами чипсов. Голос мой звучит чужим, глухим: — Это точно.
— Маленькая, да удаленькая. Глаза-то какие — читают тебя насквозь… — Хватит о ней! — Рывком встаю, стул грохается об пол. В ушах — звон. Адам лишь усмехается. — Ладно, ладно, старина. Не кипятись. Он уходит, оставляя за собой шлейф дешёвого одеколона. А я остаюсь с этим адским эхом её слов: «От тебя мне точно ничего не нужно». Вспоминаю, как она тогда прижалась ко мне — дрожала, как птенец под дождём. А сейчас… Может, всё это было лишь её игрой в спасителя? Туши сигарету о подошву, до боли вдавливая тлеющий конец. Завтра каникулы. Завтра она, наверное, будет смеяться в кругу таких же мальчишек-школяров. А я… Я буду здесь. Сжимать кружку с остывшим кофе, слушать тиканье часов и врать себе, что её холод — это просто защитная кора. Но если после праздников она вернётся — чёрт возьми, я не уверен, смогу ли снова стать для ней просто тенью у стены. Полночь. Школа — как выпотрошенный зверь: тишина давит ушами, скрип половиц отзывается в пустом желудке. Сигарета за сигаретой, но дым не глушит эту чертову щемящую пустоту под рёбрами. Кончил бы дежурство, да ноги не несут из комнаты — вдруг она… Чёрт, она же ненавидит меня. Лёг бы на койку, но простыни пахнут её духами — сладковато-горькими, как её смех. Рука сама тыкается в телефон: открываю её старые сообщения. «Спасибо, Адлер». Хочется швырнуть его в стену, но вместо этого вцепляюсь в него, будто это её запястье. Окно запотело от моего дыхания.
Рисую пальцем круги — вот так её ямочка на щеке, когда она улыбается вполсилы. Стекла ледяные, а мне мерещится тепло её кожи. Гребаная школа, гребаные каникулы… Я бы променял все эти гирлянды и пьяный смех толпы на пять минут в темноте с ней. На её шепот: «Не отпускай». Ночами кажется, что её тень скользит по коридору. Оборачиваюсь — пустота. Может, я схожу с ума? Или это она свела меня в могилу, даже не коснувшись? Закуриваю последнюю сигарету. Пламя зажигалки дрожит, как её ресницы тогда, когда она притворялась спящей у меня на груди. Если бы знал, что это конец — придушил бы её в объятиях, чтобы запомнила. А теперь хоть взвывай от бессилия. Проклинаю себя. Проклинаю её. Но больше всего — этот адский холод в груди, который растает только если она… Нет. Когда она вернётся.