ГЛАВА 12
Лилиан
Книги громоздятся башней, давя на стол тяжестью дат и войн. За окном снег рисует узоры, словно пытается стереть границу между сегодня и завтра. Завтра... Школа. Стены, которые вдруг стали манить. *Адлер.* Его имя выскальзывает из ритма учебника, как забытая строчка стиха.
Он сидит у поста охраны, наверное, — там, где тени длинные, а свет от лампы желтый, как осенний лист. Говорил про Адама, а я лишь кивала, не объяснив: тот *«хороший вечер»* был короче вздоха. Слова иногда путаются, как нитки в кармане — тянешь за одну, а распутывается целый клубок.
Харрис уезжает. Его смех, громкий и резкий, растворится в тишине, оставив за собой пустоту — как комната после вечеринки. Одиночество — оно не страшно, когда знаешь, куда бежать. Может, поэтому немецкий кажется ненужным шумом? Один урок — не преступление. Проскользнуть по коридору, где стены помнят наши случайные встречи, приоткрыть дверь в его комнату...
Там пахнет кофе и старой бумагой. Там тишина — не давящая, а теплая, как шарф. Сяду в угол, будто случайно. Скажет: «Ты здесь?» А я: «Не могла иначе». Или просто улыбнусь. Вдруг он поймет, что все эти точки в смс — не равнодушие, а страх рассыпаться в словах.
Часы бьют полночь. Закрываю учебник — завтра история подождет. Иногда надо писать ее самому, пусть даже мелом на стене, под звук шагов за дверью.
Утро накрасилось румянами замерзшего рассвета, но все равно опоздало — как я. Линейка уже рассыпалась по коридорам, а Адам встретил меня взглядом, теплым и навязчивым, как чай, оставшийся в кружке. Адлер же упорно смотрел в стену, будто читал там потаенные строки, где мое имя стерто.
История бушевала на доске — танки, даты, крики из учебника. Я выводила буквы в конспекте, а сама писала другое: *«четвертый этаж, тишина, шаги…»* Немецкий остался за дверью, вместе с правилами, которые всегда нарушала. Младший корпус дышал пылью и воспоминаниями: здесь мы впервые столкнулись плечами. Теперь я сидела, прижав колени к груди, — книга раскрылась на странице про войну, которую никто не выиграл.
Шаги. Сердце прыгнуло, как мяч по ступеням. Но это был Адам — его улыбка резала воздух, словно лезвие по фотографии.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он, не отпуская взгляд. В нем читалось что-то звериное, голодное.
— Сижу, что ж еще делать. — Слова упали между нами, как ширма. Он ушел, оставив за собой след недосказанности — резкий, как запах духов в пустой комнате.
Тень Адлера скользила по стене напротив, длинная и невесомая. Я ждала, что он войдет, разорвет тишину смехом, который собирает мир, как пазл. Но тень оставалась просто тенью — безликой, немой. Может, я тоже лишь отсвет для него? Призрак, что бродит по этажам, рисуя мелом недоумения...
Книга захлопнулась сама. Войны кончаются, а здесь, в углу коридора, тишина все еще ждет своего часа. Как снег за окном — хрупкий, готовый растаять от одного слова
Школьные двери захлопнулись за спиной, словно отрезав последнюю нить к чему-то важному. Зимний ветер подхватил пряди волос, заставив меня втянуть голову в плечи. Адлера не было в толпе — или это я избегала его взгляда? Не знаю. Мы словно играли в слепую жмурку, где призом было равнодушие. Зато Адам, как всегда, стоял у ограды. Его улыбка, широкая и нарочитая, напоминала фонарь в тумане: светит ярко, но не греет. Я махнула рукой, делая вид, что не замечаю, как он шепчет что-то вслед — вероятно, очередную шутку про «ледяную королеву».
Дорога домой пролегала через парк. Харрис сегодня уезжал. *«Учеба, работа, дела»* — он произносил это так, будто я была одним из пунктов в списке, который можно отложить. Его голос в трубке звучал устало: *«Лили, я перезвоню»*. Но я знала — не перезвонит. В кармане ждала открытка для мамы, так и не отправленная. Два года тишины. Она теперь жила в другом городе с человеком, у которого были такие же, как у нее, часы на запястье — дорогие и бесчувственные.
Дом встретил запахом табака. Отец, как всегда, заперся в кабинете. Сквозь щель под дверью струился сизый дым, будто его душа медленно тлела там внутри. Я приложила ладонь к дереву, ощутив вибрацию глухого джаза из старой пластинки — наш единственный общий язык. *«Пап?»* — шепот затерялся в тишине. Ответом стал скрип кресла.
На кухне кипятила воду для чая, наблюдая, как пар рисует на окне призрачные узоры. В голове всплывали обрывки: мамины духи, смех Харриса в прошлом году, Адлер, который однажды сказал, что у меня глаза как у вороны — острые и всевидящие. Может, поэтому он избегал смотреть?
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. *«Лилиан? Это Марк. Я бы хотел прогуляться завтра...»* Голос низкий, спокойный. На девять лет старше. На девять лет ближе к тому, чтобы не смотреть на мир сквозь щель в двери. Я сжала трубку, представляя, как он поправляет очки, листая мое резюме. *«Завтра в шесть? Да, я приду»*.
Наверху, в комнате, открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо. Где-то там, за горизонтом, мама наверняка пьет вино с новым мужем, а Харрис сворачивает на трассу. А я... Я достала из ящика дневник, на обложке которого потускнели золотые буквы. *«Дорогая мама, сегодня я решила...»* Ручка замерла. Вместо слов на бумагу упала слеза, расплываясь чернильным облаком.
Завтра. Завтра будет другой день. Или нет. Но пока я рисовала круги на стекле, представляя, как Марк улыбнется мне так, будто я — не тень, а целый мир.