ГЛАВА 14
Адлер
Она отступила, будто я ударил её по щеке. А ведь так и было — словами. Губы дрогнули, глаза расширились, словно в них ворвался ветер с лезвиями. *«Ты ведь всё знаешь...»* Знаю. Знаю слишком много.
— Нет, Лилиан, ты не знаешь. — Рука сама взметнулась вверх, как щит. Щит от неё, от себя, от этого проклятого желания схватить её за плечи и прижать к груди, где рёбра трещат под напором сердца. — Нам нельзя.
Повернулся. Шаг. Ещё шаг. Спина горела от её взгляда, а в ушах звенело: *кавказец, кавказец, кавказец*. Будто это клеймо, выжженное на лбу. Не национальность — приговор.
Комната встретила тишиной, густой и тяжёлой, как смола. Прислонился к стене, скользя вниз, пока холод пола не впился в ладони. Харрис прав — если бы отец узнал... Нет, даже думать страшно. У нас свои законы. Свои цепи.
Но Боже, как я ненавижу этот запах её духов — сладких, как малина, смешавшихся с дымом от моей сигареты. Как ненавидел себя за то, что не смог сдержаться и вдохнул его тогда, когда она потянулась ко мне...
Телефон завибрировал в кармане. Не смотрю. Знаю, что это Харрис: *«Ты сделал как надо?»* Сделал. Оттолкнул. Разбил.
Она бы не поняла. Не поймёт никогда. Для неё мир — это школьные сплетни, поцелуи в парке и бунт против папиных запретов. Для меня — кровь на ковре в гостиной, угрозы и клеймо на всю жизнь.Клятвы, данные в темноте. Страх, въевшийся в кости.
Я сжал кулаки, пока суставы не побелели. Любить её — всё равно что дышать под водой. Больно. Бесполезно. Смертельно.
Но если бы можно было выбрать, как умереть... Я бы выбрал её смех. Её «доброй ночи, охраник», которое она шептала, пряча лицо у меня за спиной. Её пальцы, запутанные в моих волосах, будто она пыталась сплести из нас одно целое.
Тишина давила сильнее. Я встал, подошёл к окну. Где-то там она сейчас — красит губы в тёмное, стирает следы слёз. Готовится к войне, на которой я не смогу её защитить.
— Будь счастлива, — прошептал в стёкла, затуманенные дыханием. — Хоть кто-то из нас должен быть счастлив.
А потом погасил свет и остался стоять в темноте, повторяя её имя, как молитву, которую мне никогда не разрешат произнести вслух.
Телефон жгёл ладонь. Каждое уведомление — как нож в рёбра. *Ты ведь любишь*. Слова Лилиан ползли по экрану, будто она сама прошептала их у самого уха. Я прикрыл глаза, но её лицо всплыло в темноте: брови, сведённые в упрямой складке, губы, подрагивающие от гнева... или боли.
— Дурак, — прошипел я в тишину, швырнув телефон на кровать. Он отскочил, упав экраном вниз, но свет всё равно пробивался сквозь ткань. Настойчивый. Как она.
*Ты ведь из-за Харриса это сделал?*
Грудную клетку сжало тисками. Вспомнился его голос, холодный и ровный, будто сталь: *«Ты думаешь, её отец простит?*
Я схватил подушку, прижал к лицу, чтобы заглушить рык, рвущийся из горла. Любить — слабость. А слабость здесь убивают. Мне объясняли это с детства.
Телефон снова завибрировал. Рука потянулась сама — предательская, дрожащая. Новое сообщение:
*«Я под окном. Выйдешь?»*
Сердце остановилось. Потом забилось так, будто рвалось наружу. Подскочил к занавеске, чуть не сорвав её. Внизу, в луже уличного света, стояла она. В чёрном худи, руки в карманах, взгляд вверх — прямо на моё окно.
— Идиотка, — прошептал я, но ноги уже несли к двери. Мозг кричал *«вернись»*, а тело лгало, будто спускаясь вниз не по своей воле.
Холодный воздух ударил в лицо. Она обернулась, и я увидел — плачет. Беззвучно. Щёки блестели, как лезвия.
— Ты... — начала она, но я перебил, хватая за локоть:
— Тебя могли увидеть! Или подумать, что ты...
— Что? Шлюха? — она вырвала руку. — Да всем плевать, Адлер! Только тебе — нет. Потому что ты трус.
Слово повисло между нами. *Трус*. Таким выставила меня она. Харрис. Все, кто вбивал в голову: *«Честь дороже жизни»*. Но где честь в том, чтобы ломать её сердце?
— Лилиан... — голос сломался. Я потянулся к её лицу, но она отшатнулась.
— Не надо. Если не можешь выбрать меня — хотя бы не трогай.
Она повернулась, чтобы уйти. И что-то во мне порвалось.
— Я выбрал! — крикнул я в спину, громче, чем следовало. — Выбрал твою жизнь вместо нашей любви. Потому что если они узнают...
Она остановилась. Не оборачиваясь.
— Убьют? — спросила тихо. — Так убей меня сам. Сейчас.
Я задохнулся. Руки сами сжали её плечи, развернули ко мне. Прижал к груди, чувствуя, как дрожит она — вся, с ног до вздоха.
— Лучше я умру, — прошептал в её волосы. — Чем допущу это.
Она заплакала громче, вцепившись в мою куртку. А я стоял, гладя её спину, зная, что это в последний раз. Что завтра Харрис придёт с вопросами. Что отец уже, возможно, в курсе.
Но пока — ночь. И её дыхание на моей шее. И два слова, которые я так и не посмел сказать вслух.
— Почему ты так со мной поступаешь? — её шёпот обжёг шею. Руки вцепились в меня так, будто хотят вырвать сердце через рёбра.
Я прижал её ещё сильнее, словно мог вдавить в себя, спрятать от всего мира. От себя.
— Потому что если не я... — голос сорвался, стал грубым, чужим. — Они сделают хуже. Харрис не блефует, Лилиан... — язык заплёлся.
Она отстранилась, резко, будто ударила. Глаза — два черных пламени.
— Что «они сделают»? Убьют? Ну и пусть! Ты думаешь, мне страшно? Страшнее — это видеть, как ты лжёшь. Себе. Мне.
— Ты не понимаешь! — вырвалось громче, чем хотелось. Я схватил её за запястья, чувствуя, как тонкие кости дрожат. — Это не просто смерть. Это позор. Для моей матери. Сестёр. Они останутся... — Слово застряло комом в горле. *Одинокими. Изгоями.*
— А я? — она встряхнула головой, сбрасывая слезу. — Я просто игрушка? Включил — выключил?
— Нет! — пальцы впились в её кожу. Я тут же отпустил, испуганный собственной яростью. — Ты... ты как гроза. Которая пришла не вовремя.
Она фыркнула, горько, беззвучно.
— Поэт теперь. Прекрати, Адлер. Либо бей прямо в сердце, либо отпусти.
Ветер поднял её волосы, смешав с моим дыханием. Я прикоснулся к её щеке, проводя большим пальцем по мокрой полосе.
— Если бы я мог... — начал я, но она перебила, прижав ладонь к моим губам.
— Не надо. «Если бы» не существует. Есть «сейчас». — Её рука скользнула к моей груди, над сердцем. — И оно бьётся. Для меня.
Я отшатнулся, будто обжёгся.
— Перестань.
— Или что? — она шагнула вперёд, загоняя меня к стене. — Ты убежишь? Опять?
Спина упёрлась в кирпич. Холод просочился сквозь куртку.
— Лилиан...
— Выбери меня, — прошептала она, вставая на цыпочки. Губы в сантиметре от моих. — Хотя бы на эту ночь.
И тогда я сдался.
Поцелуй был солёным от слёз, горьким от табака, сладким от её помады. Руки сами нашли её талию, прижали так, чтобы не осталось места для страха. Для мыслей.
— Ты проклятие, — пробормотал я в её рот.
— Твоё проклятие, — она вцепилась в волосы, откидывая мою голову назад. — Теперь живи с этим.
Мы остались в темноте, в тенях, где свет фонаря не мог нас найти. Где не было кавказцев, татар, Харрисов. Где остались только её стоны и моё имя, разорванное на части.
Её дыхание на шее было горячее, чем пламя, от которого я всегда бежал. *Лилиан*. Имя путалось с ритмом нашего смешения, как проклятие и молитва в одном выдохе. Я не помнил, как сорвал с неё куртку, как оказались на полу, в темноте, где даже стены не смели подслушать. Только её пальцы, впивающиеся в руку, будто пытающиеся выцарапать правду, которую я так тщательно хоронил.
Она смеялась. Тихим, хриплым смехом, который вился между поцелуями. «Ты же хотел этого», — шептала, и я не спорил. Хотел. Как пьяница хочет стакан, зная, что он отравлен. Её губы — яд, медленный и сладкий, парализующий разум. Я тонул в ней, в этом безумии, зная, что завтра придётся вынырнуть. И захлебнуться.
Ночь раскалывалась на осколки:
*Её зубы на моем плече — боль, прошивающая до кости.*
*Смесь духов и пота — как наркотик, от которого кружится голова.*
*Шёпот: «Я тебя ненавижу» — и тут же: «Но с тобой мне хорошо »*.
Мы рушили всё, к чему прикасались. Лампу, книги, границы дозволенного. Даже время. Оно текло сквозь пальцы, как её волосы, пока за окном не засинел рассвет — холодный, беспощадный свидетель.
А потом она уснула. Прижалась щекой к моей груди, будто искала сердце, чтобы украсть его навсегда. Я не спал. Считал её вдохи, гадая, какой из них станет последним, что я услышу.
Утро пришло с ударом. Пустота рядом, простыня, всё ещё хранящая форму её тела. И телефон, зловеще мигающий на полу:
*«Мы поговорим»*.
Харрис. Всего два слова, а в груди уже взрываются гранаты. Я поднял её заколку с пола — чёрную, острую, как её взгляд. Сжал в кулаке, пока металл не впился в ладонь. Крови нет. Только боль, тупая и знакомая.