7.
Темнота.
Она была вязкой и живой, словно дыхание чьего-то чудовища. Егор уже давно перестал различать день и ночь, хотя в глубине души понимал: здесь их и не существовало. Здесь — только вечное ожидание, тягучее, бесконечное.
Он чувствовал корни, впившиеся в тело. Они были холодными, но от их прикосновений тело горело, будто внутри кожи текла не кровь, а жидкий огонь. Иногда боль отступала, и тогда приходила другая — тягостная пустота, будто его медленно высасывали изнутри.
В такие моменты Егор забывал, кто он. Забывал, как его зовут. Он просто был — частью дерева, частью парка.
Но стоило тьме полностью завладеть им, появлялся её образ.
Валя.
Иногда он видел только глаза — карие, тревожные, но такие живые. Иногда слышал её голос — быстрый, взволнованный, полный энергии. Иногда всплывали целые сцены из прошлого: как они возвращались с тренировки под дождём и смеялись, промокнув до нитки; как сидели у неё на кухне и спорили, кто лучше готовит макароны; как он случайно сказал ей «нравишься» и потом три дня краснел, пытаясь скрыть смущение.
Эти воспоминания были якорем. Он держался за них из последних сил.
Но парк не терпел сопротивления.
— Ты пустота, — нашёптывали голоса. — Зачем бороться? Никто не придёт. Никто не спасёт.
Егор пытался закрыть уши, но голос звучал внутри головы.
И тогда начинались кошмары.
Перед его глазами возникали картины. Валя стояла у той самой арки, но отворачивалась, уходила прочь. Её голос говорил: «Прости, я не могу. Я устала».
В другой раз он видел её мёртвой — лицо бледное, глаза закрыты, руки безвольно раскинуты. А рядом стояло дерево, из корней которого торчали её волосы.
Иногда ему показывали его самого — свободного, живого, шагающего рядом с ней. Но когда он пытался коснуться, иллюзия рассыпалась, и оставалась только гниль, запах сырости и тьма.
Каждый раз он ломался всё сильнее. Каждый раз думал: «Может, они правы. Может, выхода нет».
Но тогда приходило что-то иное. Сначала лёгкий толчок в груди. Потом — свет, прорывающийся сквозь корни.
И голос.
— Егор!
Он узнал его сразу. Настоящий. Не придуманный. Не поддельный.
Сердце ударило сильнее. Егор рванулся, хотя корни обвили его грудь и ноги, сминая тело, будто хрупкую ветку.
— Валя... — выдохнул он, и губы треснули от сухости.
Голоса взвыли, пытаясь заглушить её.
— Она уйдёт. Она оставит тебя.
— Она выберет себя.
— Она боится.
— Заткнитесь! — хрипло закричал Егор, и из горла вырвался сдавленный звук.
На миг ему показалось, что корни ослабли. Но это было лишь насмешкой: они тут же сомкнулись, вдавив его глубже в землю.
Он почувствовал, как что-то холодное пробирается к его сердцу. Словно сама древесина пыталась заменить его пульс своим, срастись с ним окончательно.
«Не сдавайся, — твердил он себе. — Не сейчас. Она здесь».
Воспоминания нахлынули вновь, но теперь не искажённые, не чужие. Настоящие.
Как она всегда боялась темноты, но никогда не признавалась. Как любила сидеть на качелях, уткнувшись в капюшон. Как злилась, когда он забывал её день рождения, но потом всё равно смеялась, когда он приносил смятый пакет с чипсами вместо цветов.
Каждое воспоминание било по корням сильнее, чем удар.
Егор вдруг понял: парк питался его страхом и слабостью. Но он мог противопоставить нечто большее. Память. Любовь.
Он сосредоточился, закрыв глаза.
И вдруг увидел её так ясно, словно она стояла прямо перед ним. Валя, в куртке, с упрямо сжатыми губами, с тетрадью в руках. Она шла к нему, не отводя взгляда.
— Не смей... — прошептал он, и слёзы выступили на глазах. — Не смей сюда приходить... это ловушка.
Но сердце билось в другом ритме: «Иди. Я жду тебя. Спаси меня».
Корни рванулись сильнее, сжимая грудь так, что дыхание перехватило.
— Ты не хочешь её смерти? — прошептали голоса. — Отпусти её. Пусть уйдёт.
— Никогда... — Егор стиснул зубы. — Никогда её не отпущу.
И в этот момент он почувствовал: парк понял его слабость.
Он не мог ни кричать, ни бежать. Но мог ждать. Мог держаться, пока Валя идёт к нему.
А значит, ещё не всё потеряно.
Его сознание металось между сном и явью. Иногда он видел свет — книгу в её руках. Символы вспыхивали в воздухе, разрывая корни. Иногда он слышал её голос, полный отчаяния. Иногда — лишь холод и мрак.
Но теперь у него появилась цель.
Егор понял: его задача — выжить. Держаться любой ценой, пока она не доберётся до него.
И он поклялся: даже если сердце парка сожрёт его тело, душу он не отдаст.
Иногда он терял счёт времени. Может, прошёл час, а может, неделя — здесь всё сливалось в один вечный кошмар.
Парк играл с ним, как хищник с добычей. Сначала показывал свет — маленький огонёк надежды, проблеск свободы. А потом резко гасил его, обрушивая тьму ещё сильнее.
Иллюзии стали ярче.
Вот он сидит за своим столом, свет лампы падает на тетрадь. На полке стоит кружка с обломанной ручкой — та самая, что подарила Валя. Всё кажется до боли настоящим. Даже запах чая, даже лёгкий скрип паркета.
Он протягивает руку — и ощущает тепло фарфора.
«Это реальность», — звучит мягкий голос. «Всё, что было там — кошмар. Забудь. Просто живи».
Он почти верит. Почти улыбается. Но потом замечает деталь: в кружке отражается не его лицо, а пустота. Чёрная, вязкая.
Картинка рушится. Снова корни, холод и боль.
Егор стиснул зубы, чтобы не закричать.
— Не дождётесь, — выдохнул он.
Но парк не отступал. Иллюзии возвращались снова и снова.
В другой раз он видел Валю. Она стояла прямо перед ним, её глаза блестели от слёз.
— Егор, я так устала, — шептала она. — Я не могу больше. Прости...
Она поворачивалась и уходила в темноту, а он, закованный в корни, кричал, рвал связки, но звук тонул в пустоте.
— Нет! Валя! — голос его хрипел, но тьма глотала каждое слово.
И тут он понял: парк бьёт именно в самое слабое место. В его страх потерять её.
Это было нечто хуже боли. Неважно, что корни ломали тело — настоящий кошмар был в том, что он видел её равнодушие, её смерть, её уход.
Но он держался. Каждый раз, когда иллюзия рушилась, Егор шептал себе:
— Это не она. Настоящая Валя борется. Настоящая никогда не оставит.
И от этих слов корни дрожали. Совсем немного, но он чувствовал: они злятся.
Иногда сквозь шорохи он слышал голоса не такие, как прежде. Не холодные, безликие. Другие — громкие, рваные, будто издалека.
— ...Егор... держись...
Он замирал, боясь поверить.
— Валя?..
Но ответа не было. Только корни, тьма и шёпот:
— Обман. Никто не зовёт тебя.
И всё же где-то глубоко внутри он знал: это был её голос. Настоящий.
Значит, она близко.
Значит, он должен дотянуть.
Иногда Егор засыпал, но сон здесь не приносил облегчения. Ему снились сны внутри сна.
Он шёл по знакомым улицам. Люди вокруг смеялись, машины проезжали мимо. Всё выглядело нормально. Слишком нормально.
И тогда он замечал: у людей не было лиц. Совсем. Пустые овалы кожи.
Они поворачивались к нему одновременно, и он чувствовал, как их взгляды прожигают его насквозь, хотя глаз у них не было.
— Ты такой же, — говорили они без рта. — Ты забудешь её. Ты забудешь себя. Ты будешь пустым, как мы.
Егор срывался на бег, но ноги вязли в асфальте, который превращался в чёрную жижу.
Он просыпался с криком, но реальность была не лучше сна.
Иногда он думал, что сходит с ума.
«Может, я уже умер. Может, меня никогда не было. Может, Валя — тоже иллюзия».
Но тогда он чувствовал, как в груди что-то бьётся — упрямо, несмотря на боль. Сердце. Настоящее. И с ним приходила мысль: «Если я жив, значит, и она жива».
Егор закрыл глаза и прошептал, словно молитву:
— Валя... если ты меня слышишь... я жду. Не сдавайся. Я здесь.
И впервые за всё время он ощутил не только боль и пустоту. Где-то внутри зародилось странное тепло. Маленькое, едва уловимое, но оно было.
И он понял: связь между ними сильнее парка.
Егор вздохнул. Боль не ушла, но теперь он не дрожал от страха.
Он больше не был жертвой.
Он был тем, кто ждал её. И если парк хотел забрать его — придётся бороться до конца.