Глава 2
В наших местностях рассвет берёт силу летом очень рано. За узорчатым окном доносятся трели жаворонка, а рабочий люд уже галдит вовсю.
Я пролежала в постели, зарываясь носом в льняные подушки, так и не сомкнув глаз. Стоило хоть на минуту их закрыть, как мне виделись мрачные обрывки сражений и укрытая чешуёй девушка, лежащая посреди верескового поля. Чешуя будто давила её, прижимала к земле, укутывая наглухо под собой.
Редкий лучик солнца, что так упорно прорывается через стекло, ласково заставляет меня открыть сонные глаза, целуя щёки.
Я вновь размышляю о грядущей свадьбе. Об Олеге. Каким он будет мужем? А какой я женой? Придусь ли я ему по душе?
Слово «любовь» мне знакомо. Я люблю своего отца, сестру и мачеху Ксенью. Люблю котят, которых кошка Муха принесла этой весной, но возможно ли полюбить того, с чьим взглядом за всю жизнь ты сталкивался всего пару раз? Да, Олег красив и статен. Он завидный жених...
Тонкую нить мысли обрывает отец, зайдя без стука в мою спальню. Отсюда я понимаю: состоится серьезный разговор. Его светло-серые сапоги, бережно вышитые серебром, грубо клацают по половицам, натаптывая дорожку. С суровым видом он обходит мои покои вокруг, становится возле кедрового сундука с нарядами и, хмуро супя седые брови, заводит руки за спину. От распахнутой настежь дверцы по ногам потянуло прохладой, и я невольно вжимаюсь в подушку. Ещё некоторое время отец выдерживает немую паузу, чтобы чувство вины сожрало меня до костей, и только потом всё же начинает разговор. Мягко и тихо, как того требуют приличия.
– Как ты провела вчерашний вечер, Марьяна? Всё ли понравилось тебе на празднике?
Даже не знаю, что ответить. Солгать отцу – немыслимая наглость, но и сказать правду духу не хватает. Эх, была не была, придётся врать.
– Хорошо, отец, – обмолвливаюсь я тихо. – Все прыгали через костёр... Марфа и Аннушка пускали венки в реку...
– А ты? Чем занималась вчера?
На это мне нечего сказать, и я опускаю глаза в пол. Наверняка он уже всё знает, и деваться теперь некуда.
– Отец, я...
– Марьяна, ты княжна! – строго перебил он меня. – Не престало будущей невесте по баням в ночь бегать! Что люди подумают?! Вон, уже молва пошла, что княжья дочь по ночам шатается...
– Но мы с дружками...
На его лице за секунду вспыхивает пламя, и весь жар своих глаз он направляет прямо на меня.
– Невеста должна сидеть дома, прясть, ткать и ждать свадьбы, но не более! – прикрикивает он краснея.
– Как это я должна? Кому должна и сколько? – дичаю вдруг. – Не было ещё на мне венца да платья белого, и от этого я никому не должна! – подскакиваю с перины.
– Забываешься, дочь! – громогласно гуторит отец, но тут же будто приходит в себя, и тон его голоса меняется на гудящий шёпот – Не хочу, чтобы слухи дурные до Олега дошли. О тебе забочусь! – отвернувшись, с обидой бормочет он.
Я очень люблю тятю, и сама не понимаю, что на меня нашло. Видимо, что-то внутри никак не даёт смириться с тем, что через пару месяцев мне придется подчиняться не только отцу. Я стану женой, а это значит, что о свободе и вольном решении мне придётся и вовсе забыть. Сколько себя помню, отец всегда излишне оберегал меня. Я никогда не выходила со двора одна, меня не пускали в лес без нянек и стражи, мне даже запрещено ходить по нашему городу без них. Возможно, кому-то подобное по душе, но для меня такая опека только в тягость.
Я подхожу ближе и легонько касаюсь рукой его плеча.
– Прости, – бормочу я, а в душе скребёт ковшом. Это откликнулась задремавшая совесть. – Не серчай на меня.
– Тебе нужно готовиться в свадьбе, дочка, – оборачивается тятя и нежно берёт мои пальцы, перебирая их словно бусы. – Найми прялок, займи работой себя и ваших с Даринкой нянек. Вплети, наконец, ленты в косы. Пусть все видят, что дочь князя Игоря женою стать готовится! Сваты уже не раз обращали внимание, что без лент ходишь – оскорбляются.
Отец с нежностью очерчивает моё лицо ладонью, и я вижу, как краснеют его глаза, наполняясь слезами.
– Мама смотрит на тебя сверху и радуется! Такая красавица выросла. Ты очень... очень на неё похожа, Марьяна.
Мне ничего не хочется говорить в этот момент. Вижу, что отец чтит любое воспоминание о матушке, которую я, к сожалению, совсем не помню. Он целует меня лоб и, крутя золотые пуговицы на кафтане, выходит из моей опочивальни.
О матушке я не знаю ровным счётом ничего, разве что о её скорой смерти после моего рождения. Тятя с большой неохотой разговаривает о прошлом и все мои вопросы отсекает на корню. К тому же сейчас он не одинок. У него есть Ксенья.
Говорят, мачехи бывают суровы к своим падчерицам, но все эти разговоры точно не про неё. Она понимает меня лучше, чем кто-либо. Я думаю, это из-за небольшой между нами разницы в возрасте. Ксенья добра и спокойна, покладиста и трудолюбива. Её упорству и усидчивости позавидовала бы каждая дворянка в наших краях. А ещё у неё золотые руки. Ковры, сотканные ею, заморские купцы разбирают, как горячие пирожки. От маленьких до огромных. Резные, с узорами и вкраплениями, в жемчугах и самоцветах. Всё это умеет делать Ксенья. Я люблю, когда она приходит ко мне по вечерам, рассказывает небылицы и сказки о былых богатырях, русалках и других обитателях Тёмного леса. Он, кстати, существует на самом деле, неподалёку от наших окрестностей. Но Ксенья говорит: люди обходят его стороной только потому, что кроны у тех деревьев настолько высоки, что солнце совсем не попадает в чащу, и когда светило утопает в горизонте, людской глаз покрывает колющая темнота; они вынуждены блуждать в нём, пока не придёт их кончина или древний старец Чертополох не выведет их из лесу. По древним преданиям Чертополох – хозяин этого места. Он следит за порядком и чистотой, а помогают ему различные силы и создания. Опасно и в тоже время жутко интересно. Мне бы хотелось взглянуть на лес лишь одним глазком, но, боюсь, моя мечта обречена – стражники князя следят за мной день и ночь, не выпуская из виду.
Вскоре после ухода отца ко мне прибежали няньки. В основном они приносят больше хлопот, чем помощи. Марфа на десяток лет старше Аннушки. Крупная, уже седовласая и чуть морщинистая. Она всегда ходит с покрытой головой, хотя замужем никогда не бывала. Вероятно, старается скрыть этим свои лета.
Аннушка же отличалась от неё: худощавая, но пышногрудая красавица с волнистыми, цвета пасмурного неба косами. Она раскована и говорлива, чем очень утомляет. Признаться, прялка из неё что надо, а вот нянька она никудышная: долго спит и вечно занята своими делами.
Не успеваю я открыть рот, как Аннушка, взяв меня за рукава, пищит, топчась на месте:
– Сегодня начну прясть для тебя. Будешь невеста с самым шикарным приданным! А сейчас вплетём тебе ленты...
– Нет! – резко обрываю я. Кажется, это прозвучало слишком резко, потому как няньки, вытаращив глаза сморщили лбы. Главное теперь найти причину своего поведения. – Я... просто... – перехватываю ртом воздух. – ...хочу, чтобы это сделали мои дружки, сегодня вечером, – чего только не скажешь, лишь бы оттянуть это дело ещё хоть на чуть-чуть. Няньки же подозрительно переглянулись, но всё-таки после кивнули головами, низко прижав их к плечам.
– Как пожелаешь, княжна, – кланяется Аннушка. – Ещё мы тебе платьев принесли разных, сегодня гулять пойдём, на ярмарку. Стоит купить ткань и нити для преданного.
Что ж, ярмарка, значит. Я не в восторге, но выбор как-всегда невелик: либо душная спальня, либо глоток свежего воздуха, пусть и с няньками. В конце концов, какая разница, где они будут надоедать мне.
***
Я не из тех девиц, кто любит ходить в толпе, толкаясь плечами, урывая последний кусок лисьего меха. Покой и уединение мне больше по душе.
Хоть на дворе и середина лета, оно выдалось весьма дурным. На улице стоит прохладная сырая погода, и я надеваю под хлопковую сорочку рубашку до пят, расшитую жемчужными зарукавьями. А поверху примеряю платье из парчи, расписанное белокрылыми лебедями на подоле, и серебристый воротник из шёлка в тон.
Волосы бликуют, отражаясь в зеркале, а в глазах стынут ледники. Одежда сидит на мне в пору, и, мягко жмурясь, вытягиваю руки вверх, ловя на себе вновь прошмыгнувший в мою спальню солнечный лучик.
— Вот теперь ты выглядишь, как настоящая Княгиня! – гуторит Аннушка, покрывая мою голову очельем, украшенным диковинными самоцветами и бусинами в форме северных ягод, мерцающими на всю комнату.
– Княжна, пора!