Глава 20
Лес покрывают сырые сумерки, вдоль озера стелется туман, а светило почти скрывается за цветущими холмами. Вижу, как с ярким румянцем на щеках Олег выбегает из воды, как таращится на меня, стыдливо хлопая глазами, но отвожу свой взгляд на деву, что выходит к нам из воды полностью в сухом сарафане и плетёной косой через плечо.
– Не наигралась ещё? – усмехается над Олегом Фрей, обращаясь к девице.
– Перестань, скучно здесь. Совсем перестали молодцы захаживать – боятся все, – хихикает та в ответ. Лицо её бледно, а брови и волосы цвета переспелой черёмухи отливают синим в цвет сарафана. – И тебя давненько не было. Но смотрю ты не один. На ужин её приволок? – плотоядно скалится красавица, поглядывая на меня.
– Смотри как бы сама ужином не оказалась, селёдка! – Дева, не пряча своё изумление, резко оборачивается на Фрея. Кажется, её ничуть не удивляет мой тон.
– Ишь ты, какая бойкая! Кто она такая?
– Невеста моя, – косится змей исподлобья. – За словом в карман не полезет.
– М-да, это уж я вижу. Ну принимай поздравления, полоз горный! – кривится русалка. – А этот, – вздымает она указательный палец на мечущегося из стороны в сторону Олега, у которого явно слегка помутился рассудок. – Кто таков будет?
– Стражник её, увязался на нашу голову, – нещадно врёт Фрей, процеживая эту фразу сквозь зубы.
– Человек? Жалко – сгинет, – тянет дева, а я изо всех сил хмурюсь, уповая на то, что эти слова были сказаны с шуткой. – Я Айка, – подаёт она мне синюшную руку.
– Марьяна, – подозрительно щурюсь, но руку в ответ давать не тороплюсь. – А ты русалка, значит?
– Мавка, вообще-то. Это моя часть леса. Здесь вам ничего не угрожает, кроме моей матери, конечно, – облизывается Айка. – Её сейчас нет дома, так что вам придётся остаться на ночь. Она будет утром. Я не ждала гостей, но баня у меня всегда горячая. Отобедаете, намоетесь, небось устали с дороги...
Вспоминаю разные сказания о древних колдуньях, и по ногам пробегают холодные мурашки. Странный, одинокий домик в глубине тёмного леса, манящие голоса и прекрасный облик, баня и скромный обед, а затем сварят на котле или сжарят в печи. Ну нет уж! Мне, возможно, не грозит такая участь, но Олег... ещё минуту назад он готов был утопиться ради этой мавки, а теперь же она предлагает заночевать здесь. Ещё эти настораживающие предупреждения Фрея, что душу Олега заберут, что живым сюда ходу нет.
– Мы не останемся, – выкрикиваю я и ловлю на себе сразу три хмурых взгляда. – Мы спешим. На кону жизнь Юста! Не за этим ли мы решили пересечь Ледяное море?
– П-ф! Маленькая, глупенькая Марьяна. Куда же вы пойдёте на ночь глядя? За пределами моего леса опасно.
– Не опаснее, чем здесь! – вздрагиваю я. Дрожь пронизывает мою кожу, я боюсь за Олега, который не в состоянии сейчас оценивать угрозу.
– Нам не уйти до тех пор, пока не вернётся З-з-злата, – нехотя тянет это имя змей. – У нас совсем мало времени, княжна. Мы не успеем пересечь море без помощи колдуньи. Должен признать: её скверный взгляд и недобрую душу я тоже не особо горю желанием лицезреть, но выбора нет. Мы должны остаться до утра, – гляжу на Олега, который малодушно кидает камешки в озеро. Сжимаю складку платья сильнее и сдаюсь.
– Хорошо, мы переночуем здесь, но не обещаю, что смогу уснуть спокойно в ведьминском доме. Что будет с Олегом? Он будто лишён рассудка.
– Не переживай, – добродушно отмахивается Айка. – Отмоется в бане и придёт в себя. Это мои чары, они действуют недолго. И кстати в "ведьминском доме" есть сладкие пироги и медовуха.
***
После того, как было решено остаться на ночь, мавка любезно приглашает нас зайти в избу. Снаружи она выглядит ухоженно, хоть и старовата на вид. Вокруг растут васильки и одуванчики, тут же есть место и низкорослому папоротнику. На потемневших ступенях прыгают зелёные лягушки, а входная дверь немного накренилась и просела. Айка со скрипом распахивает её, а я млею от удивления. Никаких зловонных запахов и тёмных предметов. Порог и пол в горнице устлан яркими вязанными половиками. В углу стоит большая печь с лежанкой и каменным горнилом. На плите медный таз и чугунный горшок. Рядом, вдоль стены на бечёвке сушатся пряности и травы с чесноком. Мы присаживаемся на деревянную лавку с заячьими шкурками, что напротив окошка. Обращаю внимание на стол с чистой белой скатертью, на которой парят прикрытые салфеткой пироги. Домик пропитан теплом, ароматом сушёных яблок и жжёного воска. Айка ведёт нас глубже в избу, и там я наблюдаю широкую низкую кровать из белого дерева и множества волчьих шкур. Подле кровати кедровый сундук, а на нём круглое зеркальце с малахитовой оправой. Сразу понимаю, что это покои Айки: больно здесь всё по-девичьи. Следующая комната её матери Златы. Туда без приглашения входить никто не стал, но мельком на двери я замечаю выжженный символ в форме цветка и камня. Комната хоть и заперта, но оттуда доносятся тёмные ноты сушёных слив и мирта. От этой двери веет могильным холодом, и на минуту мне чудится едкий туман, сочащийся из-под неё.
Теряю из виду Олега и взволнованно возвращаюсь в горницу.
Воин сидит за столом, умалешённо смотрит в одну точку, жуя сладкий пирожок.
– Да куда же ты в сухомятку-то? – прикрикивает Айка. – Дай хоть чаю налью, – её суетная забота вызывает у меня смешок. Прикрываю пальцами появившуюся улыбку и замечаю, как смотрит на меня Фрей. Он вглядывается в моё лицо, присматривается с прищуром, будто рад моей улыбке, но отворачивается, когда Мавка взвизгивает, подпрыгивая на месте. – Да куда же ты, окаянный, руки об скатерть трёшь?! Ой, горе луковое. Когда ж ты в себя-то придёшь? Вот дура, пошутила на свою голову, – бранит та саму себя.
Когда за окном совсем темнеет, я отправляюсь в баню. Боюсь раздеваться полностью и остаюсь в тонкой хлопковой сорочке на голое тело. Сажусь на тёплый полок, заранее набрав берёзового отвара. Расплетаю косу и, подчерпнув в ковш побольше воды, выливаю её себе на голову. Она щекочет, приятно расходясь по телу, моча сорочку.
Всё думаю о том знаке на двери у ведьмы Златы. Цветок и камень – странный символ. Уж больно похож он на папоротник, что я держала в руках в ту злосчастную ночь, но о камне я ничего не слышала. Спросить бы Фрея, но нужно выждать подходящий момент. Так просто он не любит болтать со мной. Меня отвлекает шорох возле банной двери. Подхожу к ней ближе.
– Кто здесь? – бормочу, придерживаясь за ручку. Вот бес, даже засова никакого, чтоб запереться.
– Это я, Марьяна – Айка.
– Чего тебе? – совсем не дружелюбно бурчу я.
– Хотела поболтать. Одиноко жить с матерью, которой почти никогда нет дома. Думала, может расскажешь мне чего интересного... про людей. Всегда хотела знать, как они живут.
– А ты что, никогда не видела людей?
– Захаживали ко мне молодцы, но сама понимаешь, не на долго...
– Что? – сжимаюсь в раз. – А куда они девались? Ты... утопила их?
– Тьфу ты. Чуть что, сразу утопила... Ну поиграла немного, как с твоим этим Олегом, но топить – не топила. Они люди ведь. Живые, стало быть!
– Прости, – виновато произношу я. – Просто говорят о русалках так. Будто топите вы женихов своих.
– Не русалка я! Мавка! Дух я лесной, а люди придумали уже всякое, чтоб в лес не ходить.
– Ты всегда мавкой была? – задаю вопрос я, отпуская ручку двери, садясь на порог.
– А как же! Мой отец – Водян, подарил мне эту часть леса. Вот и живём теперь с матушкой здесь, только отца я не вижу почти, очень он занятой, – слышу грусть в её словах, стало быть, скучает она по нему. Понимаю её. Долгая разлука с близким человеком это – всегда тоска и переживания. Снова вспоминаю отца... – Ты мне вот что скажи: ты как к полозам попала? Украли тебя небось?
– Украли, но вот только сначала я украла... цветок папоротника.
– Да ну? Брешешь? Как же они тебя в живых-то оставили? Да ещё и невестой сделали?
– Долгая история... – может, получится у Айки узнать интересующие меня вопросы. Но только с чего бы начать? – Слушай, а цветок и впрямь такую силу имеет?
– Ещё какую! А вместе с камнем пропащим тёмной силой становится! Может от недуга избавить, исцелить, а может и того хуже, освободить... – Айка осекается, замолкает.
– Кого освободить? Откуда? – настаиваю я на ответе, но мавка молчит. – Айка? А полозов от проклятья пропащий камень тоже может избавить?
– Может, – нехотя отвечает дева. – Вот только... пропащим его кличут оттого, что пропал он уже очень давно. Не сыскать. Один только Чертополох и знает, где он.
– Чертополох? Хранитель тёмного леса?
– Да, у него тот камень был. Говорят, как полозы на эту землю пришли – исчез Чертополох вместе с камнем. А зачем про полозов спрашиваешь? Сбежать хочешь? – теперь замолкаю я. Ответить нечего. – Ты Марьяна только не вздумай такие вопросы матери моей задавать, она тотчас же тебя по свету пустит. С загробным миром она связана. Злому духу поклоняется, – замираю от неожиданности.
– А разве вы сами не злой дух? – любопытничаю, не стыдясь оболваниться. Мавка смеётся. Хоть и не вижу её тёмных глаз, но могу представить, как она потешается надо мной.
– Ну для людей-то мы все духи злые, так как в Нави обитаем. Но на деле: мы лес этот защищаем! Есть духи светлые: как я, мой отец, например, или тот же Чертополох. Кто-то из нас рождён духом, а кто-то умер не своей смертью. Но все мы подпитаны светлой силой. А есть колдуньи, что призывают тёмных духов, приносят им дары и жертвы. Моя мать и её сестра из таких. Знаю, что не выбирают матерей, но она что не на есть опасная тётка и светлым помогать просто так не станет.
– А Фрей? Он тоже тёмный? – наивно спрашиваю я, но Айка уже не смеётся. Немного помолчав, вероятно обдумав то, что собирается сказать, она глубоко вздыхает.
– Фрей... он не такой, как все. Он и не жив и не мёртв. Сердце его черно, как смола. Оно не принадлежит ему. Но душа тёмной силой не тронута.
– Кому же принадлежит его сердце?
Чувствую внутри тепло, именно оно побуждает интерес. Фрей перестал быть для меня безразличен. Может, это чары обряда говорят за меня? Произношу имя наугад, не ожидая скорой реакции:
– Оно принадлежит Моране? – Мавка вскакивает с места так, что я слышу хруст в её коленях. Она отворяет двери в баню и заталкивает меня глубже, заставляя усесться на остывший полок. Дёргает за прилипшую к коже сорочку.
– Ты что, глупая девка! Не смей рта открывать, называть это имя! У неё уши и глаза есть по всюду! Услышит имя своё – не оберёшься бед! – воздух стал тяжёлым, испуг застрял где-то в горле, а тело точно свинцовое.
– Это ей поклоняется твоя матушка? – усугубляю я.
– Замолчи. Или худо будет! – Айка нарочно кидает ковш в таз, тот противно звенит. – Мойся и выходи из бани. Постелю тебе у себя в спальне. – Её глаза, ещё мгновение назад налитые кровью, стынут, а напряжённые желваки размягчаются. Мавка направляется к выходу, толкая дверь вперёд. – А ты хитра, как лиса! С вопросами я к тебе пришла, а душу из меня вон ты вынула.