Окно

     "Письма - это голоса, которые нашли дорогу сквозь время. Их читают не глазами, а сердцем."

Тем временем у Джейка появилась девушка.

Мелисса.

Она появилась стремительно — словно порыв ветра, который врывается в открытую форточку и сбрасывает на пол бумаги, что ты аккуратно раскладывал часами. Весёлая, шумная, немного дерзкая. Она смеялась так, будто весь мир был шуткой, придуманной только для неё. Я впервые увидел её в кафе рядом с кампусом — она что-то бурно рассказывала Джейку, жестикулируя, разливая чай, не замечая ничего вокруг. И он смотрел на неё так, как когда-то я смотрел на Лию: с восторгом, в котором смешались удивление, благодарность и ощущение, что жизнь вдруг дала тебе подарок, который ты не просил, но без которого теперь уже не сможешь.

Мелисса была полной противоположностью Лии.
Если Лия — тишина библиотеки, мягкий свет лампы, стихи на полях книги и глубокие паузы между словами —
то Мелисса — это уличный артист с гитарой, импровизация, резкие повороты разговора и смех до слёз без причины.

— Она смешная, — сказал Джейк в один из вечеров, когда мы сидели у него в комнате. Он жевал что-то, разложившись на кровати, футболка задралась на животе, волосы взъерошены.
— С ней легко. Понимаешь, Алекс? Без напряжения. Без этих твоих бесконечных «взглядов через окно». После того, как ты весь ушёл в свои «грустные глаза Лии», мне нужно было что-то… живое.

Он сказал это просто, без упрёка. Но я почувствовал лёгкое жжение в груди.
Он не знал, что я завидую. Не Мелиссе. Не их смеху, не объятиям, не фотографиям в сторис.

А тому, что у него не болит.

У него не было этих долгих ночей, когда ты лежишь, уставившись в потолок, перебираешь в голове каждую деталь: как она посмотрела, как поправила волосы, что хотела сказать, но не сказала.
Он не таскал по себе это невидимое чувство: будто ты стоишь на вокзале, смотришь на уезжающий поезд — и знаешь, что на нём уезжает что-то, что ты не успел назвать своим.

Я смеялся в ответ, стараясь, чтобы он не почувствовал ничего.
Он — громко, искренне.
Я — тихо, словно издалека. Как будто смеялся кто-то другой, а я просто смотрел.

Но радовался за него по-настоящему. Потому что Джейк — единственный, кто всегда был рядом.
Даже в моей тишине.
Он умел чувствовать границы. Уходил, когда мне хотелось одиночества, и возвращался с кофе, когда одиночество начинало сжиматься вокруг шеи.

В ту ночь, когда он впервые рассказал мне о ней всерьёз, он долго не мог уснуть. Переворачивался, ворочался, комментировал фильмы, которые мы не смотрели. А потом вдруг выдал:

— Знаешь, я не думал, что кто-то вообще сможет меня увлечь. Не после всех этих… неудачных попыток. Мелисса будто взяла и вытряхнула меня из кокона. Я стал снова смеяться. Снова чувствовать.
Он замолчал.
— А ты?

Я понял, что он имеет в виду. Не «как ты». А «ты чувствуешь что-нибудь — кроме этой своей боли?»

Я пожал плечами.
— Наверное… Пока только теряю.

Он не стал добивать. Просто лёг рядом, взял пульт, включил сериал и сказал:

— Тогда просто останься. Здесь. Сейчас. Не в прошлом. Не в её глазах. Просто рядом.

И я остался.

На следующий день он познакомил меня с Мелиссой. Она была даже ярче, чем я себе представлял: в полосатых носках, с кружкой матча, с рюкзаком, на котором было столько значков, будто он пережил сто фестивалей. Она говорила быстро, улыбалась широко и совершенно не смущалась.

— Так вот ты кто! — воскликнула она. — Сам Алекс. Молчаливый художник и архитектор!
Я застыл, не зная, как реагировать.
— Да расслабься. Джейк о тебе говорит чаще, чем о себе. Почти завидую, — добавила она с прищуром.
— Не завидуй, — хмыкнул Джейк. — Он меня игнорирует чаще, чем преподаватели проверяют мои работы.

Мы смеялись. Все трое.
И на мгновение мне показалось, что боль утихла.

Не исчезла.
Но стала тише.

И, может быть, когда-нибудь — я тоже смогу говорить о ком-то легко. Без пауз. Без кома в горле. Просто — с благодарностью, что она есть.

А пока — я просто радовался за друга.

Потому что он научил меня: даже в самой долгой зиме должен быть кто-то, кто верит в весну