Глава 6. Трещины в отражении
Утро началось мирно — если не считать лёгкой напряжённости, царившей в воздухе с начала учебной недели. Гермиона сидела за длинным столом старост, обведённым ленивыми лучами раннего солнца, и читала «Историю древней магии» поверх чашки кофе. Профессора уже начали занимать свои места, а ученики привычно гомонили вокруг, перемежая разговоры с зевками.
И вдруг воздух сгустился.
Грохот грома разорвал утреннюю тишину, над столом Гриффиндора взвилась алая вспышка, и из неё вырвался оглушительный голос.
— ГЕРМИОНА ДЖИН ГРЕЙНДЖЕР!
Чашки застучали, столовые приборы замерли в воздухе. Все головы повернулись к источнику звука. Громовещатель.
— Я ПОЛУЧИЛ ПИСЬМО, — продолжал вопить голос Рона, и его тон был не столько сердитым, сколько — обиженным. — ТЫ С НИМ?! С МАЛФОЕМ?! СЕРЬЁЗНО?!
В зале повисла мёртвая тишина. Даже привидения замерли в воздухе.
— ЭТО ТЫ НАЗЫВАЕШЬ РАЗУМОМ? — вопил голос, срываясь на хрип. — ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧТО БЫЛО? ПОСЛЕ ВОЙНЫ? ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН… — голос запнулся, — ...КАК ОН ОТНОСИЛСЯ КО ВСЕМ НАМ? К ТЕБЕ?!
Гермиона побледнела. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать. Только сидела и чувствовала, как десятки взглядов прожигают её насквозь.
— ЕСЛИ ТЫ ЗАБЫЛА, КТО ОН — Я НАПОМНЮ! ЭТО МАЛФОЙ! А ТЫ — ГРЕЙНДЖЕР! ВСПОМНИ, ЧТО ЗНАЧИТ ЭТО ИМЯ!
Хлопок — и всё исчезло. В зале снова наступила тишина. Она была глухой и вязкой.
Сначала — шёпот. Потом — взрыв голосов. Кто-то хихикнул. Кто-то резко поднялся и вышел. Кто-то смотрел на Гермиону с жалостью. Кто-то — с откровенным интересом. Она услышала, как кто-то сказал: «Ну, теперь точно всё ясно».
Драко сидел немного поодаль, у стола Слизерина. Его лицо оставалось почти неподвижным, но глаза горели холодным светом. Он встал.
Он чувствовал, как ярость поднимается в нём, прорываясь сквозь холодную броню.
" Громовещатель... Унизительно. Чертов идиот Уизли!"
Он сжал кулаки. Внутри кипело. Было почти физически больно слышать, как её имя произносится с таким презрением.
"Она не заслуживала этого. Ни при каких обстоятельствах. Рыжий полнейший кретин, так подставил свою подругу ".
И вдруг он увидел её — не просто Гермиону Грейнджер, а девушку. Хрупкую, стоящую в тени ожиданий и чужих слов. Девушку, у которой дрожали пальцы, но подбородок оставался высоко поднят. Его кольнуло внутри — остро, неожиданно. Что-то, чего он не мог — или не хотел — называть. Но это чувство заставило его двигаться.
И он направился прямо к ней.
— Грейнджер. — Его голос прозвучал спокойно, но твёрдо. Внутри он едва сдерживал себя. Он знал, что если не скажет что-то сейчас — она сломается. — Пошли отсюда.
Она посмотрела на него с благодарностью, которой даже не думала, что способна испытывать к нему. Молча встала, и они вместе вышли из зала под сотней взглядов.
***
В тот же вечер Гермиона стояла у камина в общей комнате старост. Огонь затанцевал ярче, и в пламени показалось лицо — Гарри.
— Гермиона! Что происходит? — Гарри смотрел на неё встревоженно. — Рон вне себя. Он прислал громовещатель, не подумав. Я узнал от Джинни. Все гудит.
— Я не собиралась ничего скрывать, — тихо ответила она. — Просто... ничего не определено, поэтому я ничего не рассказывала. Между мной и Драко — это сложно. Это нельзя назвать отношениями, но...что-то зарождается между нами, я чувствую. И он… другой. Я вижу это, ощущаю всем сердцем, Гарри. Это сложно объяснить словами, пойми. Просто верь мне.
— Он Малфой, — Гарри нахмурился. — Ты помнишь, как всё было.
— Помню. Но я также вижу, кто он сейчас. Ни один из нас не вышел из войны прежним, Гарри, и ты отлично это понимаешь.
Он долго молчал. Потом тяжело вздохнул.
— Если он причинит тебе боль — я не оставлю это без внимания. Но я... доверяю тебе. Только будь осторожна, ладно? Гермиона, ты мне как сестра, и я не хочу, чтоб кто-либо обижал тебя.
— Спасибо, Гарри, — прошептала она. — Правда. Я очень ценю твою дружбу и поддержку.
Позже той же ночью, сидя у окна, Гермиона написала письмо.
Рон,
Мне жаль, что ты узнал какие-то слухи и сделал неутешительные выводы, а не услышал ситуацию от меня. Не так я хотела. Но я не обязана перед кем-то отчитываться за то, что чувствую. То, что ты сделал — было унижением. Не для меня. Для тебя.
Я не прошу понимать меня. Только не вмешиваться в то, чего ты не видишь и не знаешь. Я взрослая. И я сама разберусь.
Гермиона.
На следующий день Драко догнал её у входа в библиотеку.
— Как ты? — Его голос был тихим, и в нём сквозила осторожность.
— Уже лучше, — она слабо улыбнулась. Но в глубине её глаз скрывалась боль.
Он колебался. Его руки были сжаты в кулаки. Он ненавидел это бессилие. Ненавидел то, как её ранили. И ненавидел, как сильно это задевало его самого. Он задавался вопросом, с какого момента её боль стала важнее его собственного достоинства.
— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — сказал он наконец. — Я знаю, каково это — когда весь мир считает, что имеет право судить.
Гермиона вздохнула и посмотрела на него внимательно:
— Ты правда хочешь быть рядом и соседствовать со мной после такого? После того, что все теперь шепчут за спиной?
— Я не из тех, кто прячется. — Он говорил медленно, словно выбирая каждое слово. — И я давно перестал заботиться о том, что думают другие. Но если это причиняет боль тебе... я уйду.
Он замолчал на миг, а затем, будто бы преодолевая что-то внутри себя, добавил:
— Но ты мне... нравишься, Грейнджер. — Он отвёл взгляд, будто стыдясь этой слабости. — Больше, чем просто... союзник по перемирию.
— Не надо, — прошептала она. — Не уходи. Я просто... запуталась. И боюсь.
Он медленно приблизился.
— Гермиона, я тоже боюсь, — признался он. — Я не герой. Я ошибался. Я был трусом. Но с тобой... мне хочется быть лучше. Быть другим. И если ты мне позволишь — я не подведу.
Её дыхание сбилось. Она смотрела на него так, словно впервые видела настоящего Драко Малфоя. Не маску. Не фамилию. Человека.
— Тогда будь рядом, — сказала она. — Просто... будь.
Он молча подошёл ближе. Она не отстранилась. Его пальцы на мгновение коснулись её запястья. Короткое прикосновение. Почти невесомое.
Но в нём было больше тепла, чем во всех словах, которые она услышала за последние дни.
А за окнами Хогвартса сгущалась осень, и вместе с ней — чувства, от которых уже не спастись.