Глава 3

– Пароль, – протянул сэр в доспехах, слегка наклонив голову. Гермиона даже не взглянула на портрет, только, набрав в лёгкие воздуха, с выдохом проговорила:
– Дьявольские силки

Она чувствовала опустошенность и облегчение одновременно. «Не смогу им рассказать» и «Надеюсь все закончено» мелькали в её голове, первое сменялось вторым, которое в свою очередь снова плавно перетекало в первое. Сраный замкнутый круг. Она и сама ходила по кругу, как стрелка часов. От одной преувеличенной проблемы к другой, затем к третьей и так продолжалось, пока она не возвращалась к первой вновь. Мысли в её голове менялись слишком быстро в последнее время, сворачиваясь в плотный клубок, который невозможно было распутать так же просто как пару узелков на веревке. И скручивались плотнее каждый раз, когда она принималась их распутывать, начиная по порядку. Пыталась разложить все по полочкам, но только скидывала их в новую кучу, к которой прибавлялись свежие вопросы «почему?», каждый раз прибавлялась не одна сотня этих назойливых вопросов. Она не смогла ответить себе всего на один и теперь их тысячи. Тысячи вопросов, на которые нет ответов, и тысячи ответов, не подходящих ей.

– Грейнджер, блять. – блондин вскочил с места как ошпаренный, когда она задела медленно спускавшейся с плеча сумкой стул, тут же повалившийся с непривычно громким ударом.

– Чего тебе, Малфой?

Его брови на долю секунды подлетели вверх. Ему чего? Разве это он приходит непонятно во сколько и мешает всем в гостиной? Разве это он крушит комнату? Нет. Он только преувеличивает. Да и какое ему дело до безмозглой грязнокровки. Пусть хоть все тут разнесёт, а не уронит один несчастный стул, лишь бы не появлялась на глаза. Лишь бы не смотрела сейчас прямо на него, ожидая ответа на вопрос. И в нем снова просыпалась ненависть, которая по-обыденному сменяла раздражение. Ненависть за упоминание о его отце и ненависть за её равнодушное спокойствие сейчас.

– Ну?

Ненависть за её раздражающий голос, спутанные волосы, в которых только чудесным образом не поселилась одна из сов, её глаза, смотрящие с вызовом на, Мерлин упаси, самого Драко Малфоя, её, казалось, такой безобразный, нос, невыразительные тонкие губы, подбородок, вечно вздернутый с гордостью, недалеко ушедшей от страха и обиды, её тонкую шею, которую он мог бы сломать без особых усилий, её выпирающие угловатые ключицы, бесформенные мешки вместо одежды и её кровь. Грязную до ужаса кровь. Он только при одном упоминании о ней думал, что перережь гриффиндорской заучке кто-нибудь какую-либо артерию, вену или просто оставь не слишком глубокий порез, то из неё польётся та самая грязь, о которую нельзя пачкаться.

– Сохраняй тишину в гостиной, тупая ты сука

Она нахмурилась, потому что её «проблемы» улетучились до окончания разговора, вернее обмена любезностями с ним, и оставалась только одна, приходящая вместе с Малфоем, как его невидимая тень.

– Мне кажется ты что-то перепутал. Это и моя гостиная тоже. Не слизеринская, где все шагу боятся ступить без твоего разрешения. А об.ща.я.

– У меня нет ничего общего с тобой, грязнокровка.

– Гостиная и ванная, – Гермиона ухмыльнулась, зная, что она права. Слизеринец видел свою ухмылку на её лице и ненавидел подстилку Поттера, или Уизли, он уже не разбирал, сильнее с каждой секундой.

– Я сказал ничего, абсолютно ничего, уродливая ты зубрила, – протянул он, нависая прямо над ней, преодолев расстояние, разделявшие их за пару секунд. Но быстро одернулся, выпрямившись, что не совершить ещё одну ошибку, не прикоснуться к неотмываемой грязи вновь. Продолжал рассматривать глаза, обрамлённые густым веером чёрных ресниц, наблюдая за её реакцией. А в ответ только отрывистое дыхание и краснеющее от злости лицо. В этот момент она даже напомнило ему Паркинсон, расплывающуюся в блаженной улыбке после их обычного ни-к-чему-не-обязывающего секса, о котором мнение самой Пэнси в общем-то не спрашивали, но она в любом случае никогда не отказывала.

– Трусливый хорёк.

– Грязнокровка, – он шептал это получая то самое извещённое донельзя удовольствие.

– Я в любом случае тебя не боюсь, – в секунду сменила тон на спокойный и пожала плечами, показывая на него рукой, – тебя никто не боится. Они боятся твоего отца, а твоя жизнь, всего навсего, один сплошной эпигон. – На каждое слово приходился очередной удар в грудь Слизеринца, который даже не успел скривиться от ощущения, что его трогает кто-то не с такой же прозрачно-чистой кровью, – Мне тебя даже жаль. Я не устану повторять: ты ничего не стоящая тень, которая исчезает так же легко, как появляется.

– Тебе лучше заткнуться, – он схватил её руку перед очередным ударом, сжав запястье до треска в костях.
Шипение Василиска и то звучит лучше

– Или ты заткнешь меня навсегда, ага. Мы это уже проходили, Малфой

– Может я и не сделаю ничего с тобой, – шептал он, наклонившись к её шее, невольно вдыхая почти приторный запах шоколада, – но пусть твои щенки почаще оглядываются.

– Не прикасайся к моим друзьям, – секунда для соприкосновения её руки с щекой Малфоя и вторая для оглушающей тишины, от которой звенело в ушах.

– Твои дружки будут страдать из-за тебя, ломать друг друга под Империо.

Он остановил её свободную ладонь в очередном замахе для пощёчины, которую Малфой не мог позволить грязнокровке. Сжимая запястья Гермионы до хруста, всматривался в карие глаза, с неким упрёком прожигающие в нем дыру, усмехнулся, потому что заучка-Грейнджер не может вырваться, потому что она даже не пытается освободиться от его цепкой хватки.

Толкнул её в сторону стола, перехватив тонкие руки в одну, услышал тихий невольный стон, вырвавшийся из-за неудачной стыковки с предметом мебели, и в одно мгновение накрывает её губы своими, притягивая к себе второй рукой. Ладонь проскальзывает по кошачьему изгибу спины, останавливаясь на талии. Дракл разжал пальцы, проводя линию от запястья к плечу и продолжая её до острых лопаток. Дрожащие руки Гермионы потянулись к его плечам, переходя на бледную шею, где пальцы сжали её, притягивая блондина ближе, а вторая ладонь продолжает движение к платиновым волосам, зарываясь в них, несильно оттягивая, пока он вырисовывает узоры своим языком, прикусывает её губы, все сильнее сжимает талию, где, возможно, завтра проступят маленькие сине-фиолетовые следы, как напоминание до чего доводят их перебранки, но сейчас, именно в этот момент, это всё было неважно. Неважно было и то, что завтра все вернётся на свои места, они вернутся к взаимной ненависти, а воспоминания о этом вечере отправятся на самую пыльную верхнюю полку, до которой не дотянуться. Важно было только то, что её мысли не занимало уже приевшееся «отвянь», сопровождающее каждый поцелуй Рона за последние пару недель. То, что её мысли не тревожило ничего. Не было назойливого клубка вопросов, который пополнится новыми уже завтра, было только затуманенное «это же Малфой», откинутое на задний план из-за тихого, неосознаваемого, «Все хорошо, это не Рон».

Последний легкий поцелуй на её губах, последний взгляд в глаза цвета дождливого неба, переливающиеся всеми оттенками от голубого до серого, глаза, в которых не было привычного презрения, и они оба резко отстраняются, вспомнив, кто сейчас рядом, но его пальцы продолжают сжимать её талию, пока она проводит по платиновым волосам.