Глава 4
Самые обычные вопросы становились для Гермионы всё страшнее с каждым днём, всё больше отвлекали от привычного распорядка, завлекая в прострацию, подавляя тем, что сколько бы она не задавала их себе, ответа так и не находилось. Не находилось разумного объяснения её действиям и пугало совсем не это, а то, что ей нравилось. Нравилось, когда Малфой целовал её, нравилось отвечать на поцелуй, нравилось ощущать его руки на своей талии, нравилось зарываться пальцами в его мягкие волосы, нравилась свобода от лишних мыслей, нравился его запах, который точно можно было сравнить со льдом или зимней стужей. Нравилось, когда Рон кричал что-то несуразное, сгорая от детской ревности, потому что где-то в глубине души она надеялась, мечтала о конце их неудачной романтической истории с хорошим началом. Нравилось всё в том непродолжительном инциденте, где они перешли черту. Черту, издавна разделявшую Гриффиндор и Слизерин, магглорождённых и чистокровных, добро и зло. А является ли Малфой злом? Определённо нет. Надменный, властный, холодный, циничный, равнодушный, заносчивый, несносный, но никак не злой. И что-то в этом облике живой ледяной скульптуры, иногда бросавшей колкости, привлекало Гермиону. Что-то незримое, что вряд ли можно заметить и описать.
Ты можешь всегда быть таким, как при том поцелуе?
– Гермиона, все хорошо? – Поттер нахмурился и кивнул на стол зеленого факультета, дав понять, что видел её взгляд, устремлённый на Слизеринского Принца, – Малфой что-то вытворил?
Разве что языком у меня во рту.
– Нет, просто думаю соизволит ли он прийти на патрулирование, – С каких пор ты врёшь своим почти самым близким людям?
– Ты видела, что в «Пророке» пишут?
– Почитай лучше «Придиру», – Джинни , которая была как всегда прекрасна, светясь изнутри, опустилась на лавку между друзьями, немного покраснев, когда Гарри с ней поздоровался.
– Спасибо, Джин, но мне хватило одного выпуска, чтобы понять: этот журнал – макулатура, – Гермиона даже невольно засмеялась, вспомнив нелепую статью.
– Какого именно? Хотя трудно не превращать любые их статьи в анекдоты, но они сами их так преподносят, – улыбнулся, наконец.
Сам издатель утверждает, что«Придира» — первый альтернативный голос волшебного мира, но журнал вызывает сомнения в правдивости вещания уже с первого взгляда. Здесь предлагается настолько абсурдный и смешной взгляд на серьёзные темы, что он воспринимается, как сатирический. Единственная правдивая статья была эксклюзивным интервью самого Гарри Темном Лорде, когда «Пророк» гнул свою линию о том, что это всего лишь слухи, не имеющие оснований. Издатели этой газетёнки, падкой на дешевую сенсацию, где Гарри представлялся жалким врунишкой, желающим прославиться за счёт «возрождения самого Волан-де-Морта», а Альбус Дамблдор был выставлен сумасшедшим стариком, быстро сменили гнев на милость, когда Темный Лорд восстановил силы. И теперь Гарри Поттер не лгун, а «Избранный».
– Тот, где главной сенсацией стала «страшная правда» о Корнелиусе Фадже, мечтающем украсть золотые запасы ненавистных гоблинов. Фадж, конечно, тот ещё тип, но как вообще можно было расписать этот бред на 3 страницы?
– Это ещё что, ты бы видела лицо Сириуса, когда он прочитал статью о себе
– Какую статью? – Уизли оживилась и её голубые глаза заблестели, ведь Гарри сейчас будет что-то рассказывать. Его она могла бы слушать часами, просто слушать, изредка поддерживая беседу. Просто смотреть на него и представлять, что когда-то он забудет о том, что она только маленькая сестра его лучшего друга, о том, что она сама только подруга.
– Где выдвинули теорию о том, что Сириус – карлик-музыкант, а не «убийца», – Гарри показал кавычки в воздухе и закатил глаза, показав своё отношение ко всем тем громким неоправданным крикам «Преступник!». Он считал так же и не отрицает этого, он боялся Блэка, пока не узнал правду. Но были люди, которые, зная, все так же кричали «Душегуб!», – ему, конечно, польстило, что есть люди, которые смогли понять, что он никого не убивал, но карлик-музыкант, – он вновь рассмеялся, отчего Джинни расплылась в улыбке и, заметив это за собой, тут же залилась краской.
– Это случайно не Скитер писала?
Гарри только развёл руками и улыбнулся. Улыбнулся не замечанию о Скитер, а возможности хоть какое-то на время вернуться в беззаботное прошлое. Прошлое без крестражей и надвигающейся войны. Прошлое без кучи Пожирателей Смерти, коим может оказаться почти каждый. Прошлое, где разговоры были такие же лёгкие и непринужденные, где в журналах была только очередная чушь, а не жестокая действительность, хоть в «Придире» она искажалась, но сам факт того, что даже Рита и отец Полумны издают нечто смутно похожее на правду, настораживает, усиливая тягость от ожидания неизбежного.
– Ты что-то говорил про «Пророк», – выдохнула Гермиона, притягивая к себе стакан с тыквенным соком.
– Да, точно. Я зачитаю вам вслух, – Гарри поправил очки, – и так: Срочные новости. Продолжается расследование обстоятельств побега 14 заключённых Азкабана. – Его глаза бегали по строчкам, вычёркивая лишнюю информацию, – Согласно широко распространённому мнению, это происшествие – дело рук тёмных волшебников.
– Тут явно не обошлось без Сами-Знаете-Кого, – Джинни будто боялась быть услышанной не теми ушами. Каждый волшебник этого времени боялся. Боялись абсолютно все: за своих близких и за себя самих. Боялись, что могут стать одной из пешек Лорда, понадобившись ему для самой мелкой задачи на пути к мировому господству, или обладать нужной ему информацией, за которую минимальное наказание – невыносимая боль. Что могут в каком-либо смысле помешать ему. Сами последователи Того-Кого-Нельзя-Называть замирали от страха, стоя перед ним. Пожиратели прекрасно понимают, что для Лорда они всего на немного важнее остальных и их судьбы полностью в его распоряжении.
– Согласен. Герми, я... Мы можем поговорить наедине?
– Хорошо, Рональд.
Под оставшийся незамеченным пристальный взгляд серых глаз Слизеринского стола она покинула большой зал вместе с рыжим, и в голове наблюдателя промелькнуло только одно: «Шлюха Грейнджер». Он уже вполне мог во всех красках представить свою тираду, предназначенную подстилке лучшего друга Избранного.
Бегает за ущербным Уизелом, потом целует меня, и снова сама непринуждённость с жирдяем. Что это было, Грейнджер? Там, в гостиной.
Драко смирился с мыслью, что целовался с грязнокровкой. Он пытался найти себе оправданье, закрыться предлогом гнева или помутнения рассудка, но так и не смог, и отрицание всего за одну ночь сменилось принятием. Принятием ужасного факта: его влекло к ней в тот момент, тянуло сильнейшим магнитом. Он вздрагивал от осознания того, что хотел целовать её, что ему нравилось. Нравилось прикасаться к ней и чувствовать её легкие движения, её сбитое дыхание на своей щеке и аромат её ужасно приторного геля для душа.
Драко принял этот факт, но чувство сильнейшего презрения к Грейнджер никак не оставляло его, только возрастало, когда холодный взгляд невольно скользил по её силуэту в толпе. И по жирной фигуре, семенящей рядом. Фигуре с раздражающими, выводящими из себя, рыжими паклями, которые называли волосами. Даже вечно напряжённый Поттер так не раздражал, как эта парочка. Больше этих выводил сам факт того, что ему не нравится видеть Грейнджер с Уизли. Он ненавидел себя за тот поцелуй, за то, что поддался чувствам, мимолетному порыву. Да, просто секундный порыв, который он так «удачно» поймал. И ненавидел Грейнджер за её блядскую натуру. А затем снова себя за невольные заметки о её теле, о довольно неплохом теле. Ровная кожа, тонкая талия. И тягучий запах шоколада, впитавшийся в стены ванной комнаты, проникающий в его комнату через совсем небольшую щель под дверью, заставляющий снова вспоминать и снова ненавидеть.
***
Стук каблуков раздавался эхом по пустынному коридору, разбиваясь о каменные стены. Это было одно из лучших мест в Хогварте. Неразговорчивые портреты и полное отсутсвие младших курсов были одними из немногих достоинств неиспользуемой части замка, скрывающей приличную часть скелетов Хогвартса. Всё ещё закрытый коридор на третьем этаже, где за одной из дверей обитал трёхголовый Пушок, только начало. Пять заброшенных этажей скрываются за высокими башнями, для многих этого пустынного строения не существует вовсе. Два яруса подземелий, отделённые от основных, имеют только один вход, добравшись до которого идти дальше точно не захочется. Запретная часть Хогвартса – любимое место призраков. Они, с жутким завыванием пролетая кабинеты один за одним, смахивали часть вековой пыли с парт и полок. От их воя кровь стыла в жилах, сердце пропускало пару ударов, воздуха категорически не хватало то ли от страха, то ли от все той же пыли, которой был пропитан воздух.
Прохлада дарила пугающее умиротворение, такое непривычное, давно забытое Драко. Все спокойствие в этом замке до последней капли оставили младшим курсам. Их старались отгородить всеми способами от хронического страха, впитавшегося глубоко в тела. Старшие, как бы того не хотели, не могли оставить мысли о войне. Каждый мечтал, чтобы его не коснулся этот ужас.
Тишина тонким лезвием разрезала слух, отдаваясь глухим звоном. В висках пульсировало от... от Грейнджер, чего же. Себя не обманешь, Малфой. От блядской, блядской Грейнджер. Шлюха. Тупая шлюха. Тупая Гриффиндорская шлюха, да. Шлюха и её мерзкий жирный ебарь. В его голову закралась ненавязчивая идея: свернуть Уизелу шею. Просто потому, что он пиздецки мерзкий и думать о нем уже противно.
Протяжный скрип одной из массивных дверей пронёсся по нескольким коридорам, постепенно затихая. Драко поморщился, но шёл дальше, к источнику шума, предвкушая унижение малолеток, которые сюда забрели
– Это закрытая часть замка, – он не видел, кому кричал, но уже ненавидел этих придурков, помешавших его уединению. По-крайней мере он думал, что их несколько, был уверен: в одиночку сюда никто, кроме него, не сунется, – Я сниму с вас херову тучу очков, идиоты. И можете не пытаться свалить, тут прекрааасная слышимость
Она услышала знакомый голос, его голос. Голос, которого так старалась избегать. Чего ты боишься, Гермиона? Я его не боюсь. Почему ты избегаешь Малфоя? Почему ты не хочешь пройти мимо него в коридоре? Почему ты стала ненавидеть маггловедение? Что тебя пугает? Её пугала она сама. Пугали её мысли, её поведение. Мысли, которых она совсем не хотела. Мысли, в которых был только Малфой и тот поцелуй. Воспоминания с Роном, тускневшие все больше последний месяц, исчезли без следа. И заменил их тот самый поцелуй. Поцелуй, от которого подкашивались ноги, и аромат его одеколона, от которого затуманивалась голова, освобождаясь от лишних проблем. Гермиона невольно издала толи писк, толи стон, тут же поджав губы. Последний поворот, и сам Драко Люциус Малфой стоит перед ней во всей красе, оперевшись на стену
– Только тебя не хватало, – он нахмурился всего на секунду, но тут же вернул обычное выражение лица по привычке пробежался взглядом по стройным ногам, почти не скрытым под юбкой, казавшейся Драко слишком короткой; по тонкой талии, подчеркнутой той же блядской юбкой; по идеально выглаженной блузке, просвечивающей совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы в голове снова пронеслось «Шлюха. Как Паркинсон. Нет. Хуже Паркинсон». Прервав самого себя, он продолжил подниматься по её телу, по аккуратной груди, по острым ключицам, по хрупким плечам, по тонкой шее и вздёрнутому подбородку. Воздуха не хватало, он снова задыхался, но уже не от пыли, а от терпкого запаха шоколада, – Ты что тут забыла?
– М..меня МакГонагалл попросила, – Гермиона вздернула голову, пошатываясь от тяжести книг.
– Говори, блять, внятно, Грейнджер. Старуха попросила заучку взять что-то из закрытой части? – Стихавшая ранее ненависть разгоралась с новой силой, ненависть к гребаной Грейнджер.
– Да.
– Проваливай отсюда.
– Не тебе решать сколько мне здесь находиться, Малфой, – она выпрямила спину, пока ноги предательски подкашивались из-за гребаной стопки книг.
– Чего ты трясёшься? Стояла на коленях перед рыжим слишком долго?
– Пошёл ты, хорёк.
– Повтори, – Драко сделал два шага навстречу, – ты решила поиграть в молчанку? Я сказал повтори. – Ещё несколько шагов и в нос ударил резкий аромат, от которого хотелось снова прижаться к Грейнджер.
– Пошёл ты.. хорёк.
Ей казалось, он слышит. Слышит её страх, выражающийся в громком и быстром биении сердца. Слышит тот же голос в её голове, твердивший бежать отсюда скорее. Слышит её мысли, воспоминания о том поцелуе. Слышит и чувствует как она задыхается. И слышит второй голос, тихо нашёптывающий повторить, почувствовать ещё раз. Почувствовать что-то, чего не было с Роном.
– Я вырву тебе твой поганый язык, грянокровная ты сука
Она поддалась первому голосу, который предлагал разумный вариант, и, развернувшись, поспешила в другой конец коридора, подальше от Малфоя. Подальше от гребаного желания снова целовать хорька. Что с тобой, Гермиона? Как же Рон? Да, Рон. У тебя есть Рон. Мягкотелый Рон, почти бесхребетный. Рон, который стал почти противен. Но нельзя же его обижать, так?
– Стой.
– Я. Сказал. Стой.
– Отпусти меня, – Гермиона перевела взгляд с серых глаз на его руки, вцепившиеся в её плечи.
– Я не повторяю три раза. Даже для обиженных жизнью грязнокровок.
– Повторил два раза, повторил бы и в третий. А из нас двоих жизнь обидела не меня. – От злости на хорька рука сама замахнулась для пощёчины, пока учебники летели к блестящим носкам его туфель.
Драко скривился, очередная книга упала острым углом прямо на его пальцы, и отпрыгнул назад, прожигая взглядом ненавистную Грейнджер
– Откуда, мать твоя, у тебя руки растут?
– Просто..
– Что просто, криворукая ты грязнокровка? Скажи, наконец, что-то внятное
– Я.. Мне пора.
Драко, возможно, первый раз в жизни испытывал недоумение, переводя взгляд с оставленных на полу книг на отдаляющуюся копну каштановых волос.