Колин Маккалоу Первый человек в Риме

Все шло как по маслу. Армия Югурты не показывалась, местные жители были не в состоянии сопротивляться наступлению римлян, и не ощущалось нехватки ни в воде, ни в пище. Армейский рацион — грубый хлеб, молотая овсянка, соленое сало, твердый сыр — разбавлялся рыбой, телятиной, бараниной, фруктами и овощами, так что настроение среди солдат царило приподнятое. К кислому винцу, которым разжились легионы, добавились берберское ячменное пиво и хорошее местное вино. Река Мулуха служила границей между Западной Нумидией и Восточной Мавретанией. Зимой — ревущий поток, к середине лета она превращалась в цепь мелких водоемов, а поздней осенью и вовсе пересыхала. В центре ее долины находилась крутая гора вулканического происхождения, на вершине которой Югурта соорудил крепость. Там, как сообщили Марию лазутчики, хранились огромные богатства. Римская армия спустилась на равнину, подступила к высоким берегам Мулухи и разбила лагерь в виду горной крепости. Затем командиры — Марий, Сулла, Серторий, Авл Манлий и остальные — стали изучать цитадель. Выглядела она, прямо сказать, неприступной. — Нечего и думать о лобовом штурме, — молвил Марий. — Не вижу ни одного способа взять ее. — Нет такого способа, — подтвердил молодой Серторий, уже совершивший несколько вылазок, чтобы поближе осмотреть крепость со всех сторон. Сулла вскинул голову, чтобы из-под полей своей шляпы видеть вершину горы. — Думаю, мы просидим здесь, у подножия, так и не добравшись до вершины, — сказал он, мрачно улыбнувшись. — Даже если бы мы построили гигантского деревянного коня, как данайцы, то все равно не смогли бы дотащить его до ворот. — Тем не менее доставить туда осадную башню мы должны, — заметил Авл Манлий. — Ну что ж, у нас впереди еще месяц, — подытожил Марий. — Станем лагерем здесь. Следует позаботиться о сносных условиях для солдат, насколько это возможно. Луций Корнелий, решай, где будем брать питьевую воду и где устроим бассейны для купания. Авл Манлий, ты организуешь рыбную ловлю. Разведчики говорят, что до моря — десяток миль. Давайте проедем вместе вдоль берега — разведаем местность. Они не собираются вылезать из цитадели и нападать на нас. Так пусть наши люди как следует отдыхают. Квинт Серторий, твоя забота — о фруктах и овощах. — По-моему, — сказал Сулла, оставшись с Марием наедине в палатке командующего, — пока что вся эта кампания больше напоминает увеселительную прогулку к морю на воды. Когда же я увижу кровь? — А тебе здесь скучно, Луций Корнелий? — Вовсе нет. — Сулла помрачнел. — Я не мог даже представить, насколько интересна такая жизнь. Здесь ты все время чем-то занят, решаешь интересные задачи. Я вовсе не против того, чтобы считать деньги. Просто я хотел бы наконец увидеть кровь. Взять хотя бы тебя, Гай Марий. В моем возрасте ты уже участвовал в полусотне битв. А теперь взгляни на меня... Зеленый новичок! — Ты еще отведаешь крови, Луций Корнелий. И очень скоро. Вот увидишь. — Да? — Конечно. Почему, по-твоему, мы расположились здесь и не рвемся в бой? — Нет, не говори, дай мне догадаться самому, — остановил его Сулла. — Мы здесь потому... Потому, что ты надеешься припугнуть царя Бокха, чтобы тот поспешил соединиться с Югуртой... Союз с Мавретанией придаст Югурте сил для нападения. — Прекрасно! — Марий улыбнулся. — Эта страна столь необъятна, что мы можем потратить еще десяток лет на скитания по ее просторам, так и не приблизившись к Югурте. Если бы у него не было гетулов, то чинимое нами разорение Нумидийского царства сломило бы его сопротивление. Но у него, к сожалению, есть гетулы... К тому же он чересчур горд, чтобы позволить римской армии хозяйничать в его селах и городах. И, несомненно, наши рейды нарушают снабжение его войск зерном. Он слишком опытен, чтобы рискнуть на открытую битву, пока армией командую я. Вот мы и подтолкнем Бокха прийти ему на помощь. Мавры могут выставить по крайней мере двадцать тысяч пехотинцев и пять тысяч конников. Итак, если Бокх присоединится к Югурте, тот выступит против нас, это яснее ясного. — А тебя не беспокоит, что в таком случае враг будет превосходить нас числом? — Нет! Шесть римских легионов, толково обученных и под толковым руководством, справятся с любой вражеской силой, и численность войск тут ни при чем. — Но Югурта имеет опыт войны со Сципионом Эмилианом в Нуманции, — напомнил Сулла. — Он будет воевать на римский манер. — Иностранные полководцы, знакомые с римской стратегией и тактикой, есть. А вот римских войск у них нет. Наши методы созданы для наших людей — римлян, латинян, италийцев. — Дисциплина, — кивнул Сулла. — И организованность, — добавил Марий. — Но ни то, ни другое не вознесет нас на вершину этой горы, — напомнил Сулла. Марий засмеялся: — Верно! Однако есть еще кое-что, чего нельзя пощупать. И скопировать тоже нельзя. — Что же? — Удача. Никогда не забывай про удачу. В ту пору они были друзьями, Сулла и Марий. Разные почти во всем, они были схожи в главном: оба мыслили нестандартно, оба были людьми неординарными, оба прошли через невзгоды и были способны и на беспристрастность, и на большую страсть. А главное — не боялись работы и стремились выдвинуться. — Есть и такие, кто считает, будто удачу свою человек готовит сам, — заметил Сулла. Марий поднял брови: — Ну конечно... Интересно бы только познакомиться хоть с одним таким... Публий Вагенний, родом из Лигурии, служил в армии Мария во вспомогательном конном отряде. С тех пор как Марий разбил лагерь на берегу реки Мулухи, у Публия забот был полон рот. К счастью, на равнине обильно росла густая высокая трава, красиво серебрившаяся на солнце, так что с пастбищем для нескольких тысяч армейских мулов не возникало сложностей. А вот лошади оказались более разборчивыми, чем мулы, и щипать здешнюю грубую растительность не желали. Их приходилось гонять к северу от горной цитадели, на середину долины, туда, где благодаря подземным ключам травы росли более нежные. «Будь командиром не Гай Марий, — думал обиженно Публий Вагенний, — коннице наверняка разрешили бы разбить свой отдельный лагерь — поближе к пастбищу...» Так нет же! Гай Марий не желал соблазнять обитателей крепости легкой добычей и отдал приказ всем до последнего солдата располагаться в основном лагере. Каждый день разведчики сначала должны были убедиться, что поблизости не скрывается враг, и только тогда конникам позволялось выводить лошадей на луга. А разве можно вдали от бивуака оставлять лошадь одну, без присмотра? Не найдешь потом... И вот каждое утро Публию Вагеннию приходилось вести табун через всю равнину, выпускать коней, чтобы насытились на целый день, а потом тащиться назад в лагерь — за пять миль. Не успеешь передохнуть — опять пора тащиться на пастбище, чтобы пригнать лошадей обратно. А ведь ни один конник пеших прогулок не любит... Однако спорить не приходилось, приказ есть приказ. Оставалось только исхитриться и чем-нибудь облегчить свою участь. Публий стал ездить без седла и уздечки — только идиот оставит седло и уздечку без присмотра на целый день. Он взял за правило прихватывать с собой большой мех с водой и немного еды. Выпустив двух своих лошадей около горной цитадели, он мог укрыться в тени и отдохнуть. Выехав в четвертый раз, он отлично устроился в долине, усеянной благоухающими цветами и окруженной отвесными утесами. Прилег на ковер из трав и задремал. Лицо его ласкал влажный ветерок, доносивший соблазнительный дымок от очагов за стенами крепости и... Что это? Публий Вагенний привстал, раздувая ноздри. Этот запах он хорошо знал! Улитки! Большие, толстые, сочные, сладкие, мясистые... божественные улитки! В Лигурии улитки водились. Публий вырос на улитках. Он так привык к улиткам с чесноком, что добавлял его теперь и во все остальные блюда. Он стал одним из лучших в мире знатоков улиток. Он мечтал о разведении их на продажу и даже о выведении новой породы. У одних людей носы приспособлены различать по запаху вина, у других — чувствительны к духам. Нос Публия Вагенния специализировался на улитках. Аромат, доносимый ветром с горы, сообщал ему о том, что где-то наверху обитают улитки бесподобно нежного вкуса. Как свинья, отыскивающая трюфелей, он стал крадучись двигаться на этот дивный аромат, прокладывая себе дорогу по уступам скалы к заветной цели. С тех пор как Публий Вагенний прибыл в Африку вместе с Луцием Корнелием Суллой, ему ни разу не довелось отведать улиток. Африканские улитки считались лучшими в мире, но где они водятся, лигуриец так и не узнал. А те, что поступали на рынки Утики и Цирты, попадали прямиком на столы военных трибунов и легатов — если только не сразу в Рим. Не испытывай Вагенний столь неодолимую страсть к моллюскам — вряд ли наткнулся бы на угасший еще в давние времена вулкан. Изучая причудливую стену базальтовых колонн, он обнаружил огромный кратер. За несколько миллионов лет молчания ветра забили его пылью, сгладив некогда огнедышащий зев с землей. Однако еще оставалась узкая пещера, и туда вполне можно было протиснуться. Было в ней около двадцати футов в ширину, а высоко наверху синел кусочек неба. Вертикальные стены казались неприступными. Однако Публий Вагенний не только гурман, но и горец. Он взобрался по скале хоть и не без труда, однако не слишком рискуя упасть, и поднялся на поросший травой уступ. Ноги его вымокли от росы. Из скал сочилась вода. Стеной стояли папоротники и осока. Публий Вагенний, конечно, понимал, что базальтовый утес, зловеще нависавший над его головой, когда-нибудь обрушится и завалит старый кратер. Ниша — большая, как пещера, — между двумя уступами служила обиталищем улиток. Постоянная сырость и тень, гниющие остатки растений и безветрие — как раз то, что им требуется. Запах улиток неотступно преследовал его. Но — какого-то нового, неведомого Публию вида! Обнаружив в конце концов одну, он изумился: ее раковина оказалась величиной с его ладонь! Вскоре он увидел сотни огромных улиток! Не смея поверить собственным глазам, Вагенний забрался в пещеру и осмотрел ее. Его изумление все возрастало. Наконец в дальнем краю пещеры он обнаружил тропу, выводящую наверх, — но не змеиную, а улиточную. Тропинка ныряла в расщелину и уходила в пещерку поменьше, густо заросшую папоротником. Здесь улиток было еще больше. Влекомый любопытством, Публий продолжал карабкаться, пока не попал из Улиточного Рая в Улиточный Ад — сухой и выметенный ветрами слой лавы на поверхности навеса. С трудом переведя дыхание, он на мгновение застыл — и тут же быстро нырнул за скалу: менее чем в пятистах футах от него находилась крепость! И таким пологим был здесь уклон, что Публий мог бы легко пройти по нему, а стена цитадели так низка, что взобраться на нее ничего не стоило. Публий Вагенний вернулся на улиточную тропу, спустился вниз и остановился, чтобы прихватить с полдюжины самых крупных улиток, тщательно обернуть их мокрыми листьями и засунуть в глубокий нагрудный карман туники. Затем он начал трудный спуск в покрытую цветами лощину. Большой глоток воды — и счастливец почувствовал себя лучше. Улитки в кармане целехоньки. Делиться ими он ни с кем не собирался. Вагенний переложил добычу в сумку с едой, вместе с мокрыми листьями и несколькими кусками перегноя. Надежно завязал тесемки, чтобы улитки не расползлись. Потом сел перекусить. В предусмотрительно прихваченном котелке сварил пару добытых улиток и хороший чесночный соус к ним. О! Что за вкус! Крупные улитки были мягковаты, зато какой аромат! А как мясисты! Каждый день Вагенний съедал за обедом по две улитки. Добычи хватило почти на неделю. Затем он сделал еще одну ходку на гору — за новой порцией. Но на седьмой день почувствовал угрызения совести. Будь он наблюдательней — непременно пришел бы к выводу, что совесть мучает его тем сильней, чем тяжелее приступы несварения желудка. Сначала он обругал себя эгоистической жопой, которая лакомится в одиночку, не угощая друзей. Затем задумался над тем, что открыл путь на неприступную гору. Еще дня три он боролся со своей совестью — пока в конце концов жесточайший приступ гастрита не отбил у него аппетит и не заставил пожалеть, что вообще нашел улиток. Тогда он решился... Он не стал надоедать своему эскадронному командиру и отправился с докладом прямо к командующему. Примерно в центре лагеря, на площади, образованной пересечением двух главных лагерных дорог — via praetoria и via principalis, находилась палатка полководца, отмеченная флагштоком. Площадь перед палаткой была достаточной обширной для общего построения армии. Здесь, под кожаным пологом, натянутым на укрепленную деревянную раму, Гай Марий оборудовал свой штаб. Под тенью навеса, защищавшего главный вход от солнца и дождя, стояли стул и стол — место дежурного военного трибуна, который решал, допускать ли посетителя к командующему. Две центурии охраняли входы в шатер. Часовые развлекались, слушая разговоры между военным трибуном и посетителями. Дежурным офицером в тот день был Квинт Серторий. Его сильно занимали многочисленные головоломки, которые возникали перед ним постоянно. Множество вопросов, связанных с самыми различными сторонами армейской жизни, от снабжения до сложностей морали. Кроме того, к нему постоянно обращались люди, каждый со своим делом. Серторий с удовольствием погружался в пучину проблем и ответственных заданий, которые давал ему Гай Марий. К Марию он относился с обожанием. Что бы ни поручал ему Гай Марий — Квинт Серторий рад был любой, даже самой неприятной, обыденной работе. И если другие младшие трибуны недолюбливали обязательные дежурства у входа в палатку полководца, Квинту Серторию эта повинность была по душе. Когда лигуриец приковылял к шатру своей кавалерийской походкой, Квинт Серторий уставился на него не без любопытства. Парень так себе — разве что собственная мамаша, возможно, сочла бы его красавчиком. Зато панцирь надраен, так и горит. Обувка украшена парой сверкающих шпор, кожаные наколенники чисты. От него, конечно, попахивало конюшней — так ведь на то и кавалерист. От всех от них пахло лошадьми и навозом, этот запах впитался в ауксилариев — сколько ни принимай ванну, как часто ни стирай одежду. Они посмотрели друг другу в глаза — и понравились друг другу. «Ни наград, ни знаков отличия, — отметил Квинт Серторий. — Но ведь кавалерия еще и не участвовала ни в одной операции». «Молод для своей работы, — подумал Публий Вагенний, — зато солдат ладный, настоящий римский пехотинец... Наверняка ничего не понимает в лошадях». — Публий Вагенний, Лигурийский кавалерийский эскадрон, — доложил проситель. — Хотел бы видеть Гая Мария. — Чин? — спросил Квинт Серторий. — Рядовой кавалерии. — По какому делу? — По частному. — Полководец, — мягко начал Квинт Серторий, — не принимает рядовых, да еще из вспомогательного эскадрона, да еще явившихся без вызова. Где твой трибун, рядовой? — Он не знает, что я здесь, — упрямо заявил Публий Вагенний. — Я по частному делу. — Гай Марий — человек очень занятой. Публий Вагенний облокотился на стол и обдал Сертория едким чесночным духом: — Послушай меня, юный трибун. Просто доложи Гаю Марию, что у меня к нему очень выгодное предложение. Но говорить я буду только с ним. Это все. Глядя в сторону, чтобы удержаться от смеха, Квинт Серторий встал: — Подожди здесь, рядовой. Внутри палатка была перегорожена надвое кожаной занавеской. Одна часть служила Марию жилищем, а вторая — штабом. Штаб был просторней личных покоев. Там помещались складные стулья, горы карт, кое-какие макеты осадных конструкций, которые разрабатывались для штурма, стеллажи для документов. Гай Марий сидел на своем стуле из слоновой кости у большого складного стола. Авл Манлий, его легат, расположился по другую сторону, Луций Корнелий Сулла занимал место между ними. Они были заняты утомительным и ненавистным для них делом, достойным бюрократов, но не воинов: просматривали счета. За маловажностью занятия обходились без секретарей и писцов. — Гай Марий, прошу прощенья, что прерываю... — неуверенно начал Серторий. Что-то в его тоне заставило всех троих поднять головы и пристально посмотреть на дежурного трибуна. — Считай, что прощен, Квинт Серторий. Что случилось? — спросил Марий, улыбаясь. — Наверное, я напрасно вас отвлекаю... Но здесь, у входа, один лигурийский конник, который упорствует в желании увидеть Гая Мария. Зачем — не говорит. — Рядовой, лигуриец... — повторил Марий задумчиво. — А что говорит его трибун? — Он не поставил в известность трибуна. — О, так это секрет? И почему же я должен его принять, Квинт Серторий? Серторий ухмыльнулся: — Знал бы я почему... Говорю честно — понятия не имею. Но что-то подсказывает мне, что тебе стоит выслушать его, Гай Марий. Марий отложил документы: — Пусть войдет. Вид начальства ничуть не смутил Публия Вагенния. — Вот это и есть Публий Вагенний, — доложил Серторий, готовясь снова уйти. — Останься, Квинт Серторий, — велел Марий. — Итак, Публий Вагенний, что у тебя ко мне за дело? — Много чего разного, — ответствовал Публий Вагенний. — Ну так давай, выкладывай. — Сейчас, сейчас. Вот только решу, что лучше: сразу выложить все, что знаю, или предложить сделку. — А первое связано со вторым? — полюбопытствовал Авл Манлий. — Еще как! — Тогда начни сразу с конца, — посоветовал Марий. — Я не люблю окольных разговоров. — Улитки! — выпалил Публий Вагенний. Все четверо посмотрели на него, но ничего не сказали. Солдат продолжал: — Я знаю, где добыть улиток. Самых больших и самых сочных. Вы таких и не видывали! — Так вот почему от тебя несет чесноком, — молвил Сулла. — Кто же ест улиток без чеснока! — удивился Вагенний. — Хочешь, чтобы мы помогли их собрать? — насмешливо поинтересовался Марий. — Я хочу получить концессию, — пояснил Вагенний. — И чтоб меня свели в Риме с нужными людьми, которые заинтересуются поставками улиток. — Вот оно что! — Марий посмотрел на Манлия, Суллу, Сертория. Никто из них не улыбался. — Хорошо, считай, что получил свою концессию. А где же сделка? Что ты дашь мне взамен? — Я нашел путь на гору. Сулла выпрямился. — Ты нашел путь на гору? — медленно повторил Марий. — Ага. Марий встал из-за стола: — Покажи. Публий Вагенний уклонился: — Покажу потом обязательно. Но не раньше, чем мы окончательно разберемся с улитками. — Они что, не могут подождать? Расползутся? — Глаза Суллы зловеще засверкали. — Нет, Луций Корнелий, подождать они не могут, — отрезал Публий Вагенний, мимоходом показав, что знает все начальство по именам. — Путь на вершину горы лежит прямо через мою плантацию улиток. Она — моя! К тому же там — лучшие в мире улитки. Вот, — он развязал свою сумку, осторожно извлек раковину в восемь дюймов длиной и положил на стол перед Марием. Римские военачальники в полной тишине пристально смотрели на раковину. Попав на прохладную и скользкую поверхность стола, улитка, проголодавшаяся во время тряского путешествия в суме, обрадовалась отдыху. Студенистая масса выступила из-под раковины, сзади вытянулся мясистый хвост, спереди показалась тупоконечная голова, расправились рожки. — Вот это улитка! — поразился Гай Марий. — Да уж! — согласился Квинт Серторий. — Мы бы могли накормить такими целую армию, — сказал Сулла, который и за столом оставался консерватором и улиток любил не больше, чем грибы. — Вот о чем я и толкую! — вскричал Публий Вагенний. — Я не хочу, чтобы эти жадные mentulae, — (его слушатели так и подскочили от неожиданности), — порастащили моих улиточек! Там их, конечно, много, но пятьсот алчных чавок сожрут всех, счавкают их до единой! А я хочу перенести их поближе к Риму и выращивать там. Не позволю, чтоб мою плантацию затоптали! Хочу концессию! Хочу спасти моих слизнячков от этих армейских прожорливых потаскух! — Да уж, точно, армия полна прожорливых потаскух, — серьезно согласился Марий. — Между прочим, — заговорил Авл Манлий с акцентом, выдающим представителя высшего света, — могу поспособствовать тебе в твоем деле, Публий Вагенний. У меня есть клиент из Тарквинии — это в Этрурии, знаешь ли, — который исключительно занимается чрезвычайно прибыльным делом на Деликатесном рынке — это в Риме, знаешь ли. Он торгует улитками. Его имя Марк Фульвий — не из благородных Фульвиев, конечно, понимаешь ли. Года два назад я дал ему немного денег, помог начать дело. Теперь он процветает. Думаю, увидев эту поистине величественную улитку, он будет счастлив заключить с тобой хороший договор. — Буду премного тебе обязан, Авл Манлий, — важно кивнул кавалерист. — А теперь показывай дорогу в гору, — потребовал Сулла, еле сдерживая нетерпение. — Сейчас, сейчас... — Вагенний повернулся к Гаю Марию, который с видимой скукой полировал свои сандалии. — Пусть сначала главнокомандующий подтвердит, что плантация — за мной. Гай Марий прекратил чистить сандалии и распрямился. — Публий Вагенний, — произнес он, — ты мне решительно нравишься. Светлая голова, деловая хватка и сердце патриота. Даю тебе слово, что твоя плантация не пострадает. А теперь, пожалуйста, отведи нас туда. Чуть позже они двинулись в путь, прихватив с собой опытного военного инженера. Чтобы сэкономить время, ехали верхом: Вагенний — на своем лучшем коне, Гай Марий — на немолодом, изящном лошаке, которого он берег для парадов; Сулла отдал предпочтение мулу. Авл Манлий с Квинтом Серторием ехали чуть поотстав. — Ничего трудного, — заверил инженер, осмотрев засыпанный пеплом кратер. — Я построю отличную лестницу до самого верха. — Сколько времени это займет? — спросил Марий. — Понадобится несколько повозок с досками, маленькие брусья... И два дня — если работать день и ночь. — Тогда приступай немедленно, — распорядился Марий. На Вагенния он посмотрел с нескрываемым уважением: — Уж не от горного ли козла ты ведешь свой род, если сумел сюда взобраться? — Родился в горах, воспитывался в горах, — похвастался Вагенний. — Пока не построят лестницу, твои улитки в безопасности. А потом я лично за ними присмотрю. — Так обещал Марий. Через пять дней крепость у реки Мулухи перешла в руки Гая Мария — вместе с целым кладом серебряных монет и слитков, с тысячью талантами золота и с двумя сундучками. Один был битком набит прекраснейшими карбункулами, отливавшими кровавым огнем; второй — камнями, которых не видел еще никто и никогда. Это были гладкие прозрачные кристаллы, с одного конца ярко-розовые, а с другого — темно-зеленые. — Да тут целое состояние, — сказал Сулла, вертя в руках один из многоцветных камней. Публий Вагенний был торжественно награжден перед строем. Ему вручили полный комплект из девяти фалер. Эти большие круглые медали чистого серебра, украшенные рельефом и соединенные по три в ряд расшитыми серебряными полосками, носились поверх лат на груди. Лигуриец был весьма доволен. Но еще больше обрадовался он тому, что Марий сдержал слово и спас его плантацию от гурманов. Все улитки заблаговременно были перенесены поближе к вершине горы. Обиталище их Марий предварительно укрыл кожами, так что солдаты даже не узнали, какие аппетитные штучки прячутся в здешних папоротниках. А лестницу, когда гора была взята штурмом, Марий приказал разобрать. В довершение радости Авл Манлий написал своему клиенту, Марку Фульвию, чтобы тот, когда война закончится и конник выйдет в отставку, непременно заключил с Вагеннием договор о поставках. — Помни, Публий Вагенний, — сказал Марий, цепляя ему на грудь девять серебряных фалер, — четверо из нас рассчитывают в будущем на ответную награду от тебя — бесплатных улиток к нашему столу. И самая большая доля причитается Авлу Манлию. — Разумеется, — заверил Публий Вагенний, который обнаружил, что собственная его страсть к улиткам, увы, безвозвратно ушла. Желудок кавалериста дрогнул под яростным натиском деликатесов и разразился ответным гастритом. Сейчас моллюски интересовали Вагенния исключительно с коммерческой стороны. Конец секстилия застал армию в пути обратно к приграничным районам. Питались солдаты отменно — уборка урожая была в самом разгаре. Рейд по окраинным землям Вокха возымел желаемый результат. Убежденный в том, что Марий завоевал Нумидию и на этом не остановится, Бокх решил связать свою судьбу с судьбой своего зятя Югуртой. Он двинул мавретанскую армию к реке Мулухе и встретился там с нумидийским царем, который, выждав, пока Марий уйдет, снова занял разграбленную горную цитадель. Два царя отправились следом за римлянами на восток, но атаковать неприятеля не спешили и держались поодаль, чтобы оставаться незамеченными. Лишь когда Марий находился уже в ста милях от Цирты, цари нанесли удар. Это случилось в сумерки, когда римляне обустраивали походный лагерь. Тем не менее атака не застала легионеров врасплох — Марий всегда держался начеку. Разведчики высматривали подходящую площадку, помечали кольями ее углы, и вся армия вступала в будущий лагерь строем, без суматохи, по легионам, по когортам, по центуриям. Каждый знал, где встать и что делать. Обозы заводили за ограду, нестроевики присматривали за семеркой мулов своего подразделения, возницы оборудовали стойла. Легионеры располагались вдоль своего сектора границы лагеря, закрепляемого за каждым подразделением раз и навсегда. Они работали, не снимая доспехов, меча и кинжала. Копья втыкали в землю рядом с собой, щиты прислоняли к копьям. Разведчики врага не обнаружили. Сообщив, что все спокойно, они тоже приступили к строительству своей части ограды. Солнце уже зашло. Под покровом темноты нумидийская и мавретанская армии выскользнули из-за гребня ближайшей горы и спустились к недостроенному лагерю. Битва происходила в темноте. Несколько часов события складывались не в пользу римлян. Однако Квинт Серторий раздал нестроевикам факелы, и в конце концов поле боя было освещено достаточно, чтоб Марий мог разглядеть происходящее. С этого момента положение римлян начало улучшаться. Отличился Сулла. Он подбадривал те части, которые под натиском врага готовы были сложить оружие или поддавались панике. Сулла появлялся сразу повсюду, где дела были плохи. У него оказалось врожденное чутье и верный глаз, которым он мог определить, всякий раз упреждая события, когда и где возникнет слабина. Меч его был в крови. Сулла держался как бывалый боец — неудержимый в атаке, осторожный в обороне, изворотливый в беде. К восьмому часу темноты победа осталась за римлянами. Нумидийская и мавретанская армии отступили — отступили в полном порядке, но оставив на поле несколько тысяч павших, в то время как Марий потерял на удивление мало. Наутро армия двинулась дальше. Своих погибших кремировали, вражеских — оставили стервятникам. Теперь легионы двигались, построившись в каре, конница располагалась спереди и сзади этого квадрата, обоз — в середине. Следующая атака — буде Югурта решится напасть снова — застала бы армию на марше. Легионы тут же развернулись бы к врагу лицом, конница прикрыла бы фланги. Теперь у каждого солдата на голове был шлем с цветным султаном из конского волоса и оба копья — наготове. До самой Цирты они ни на мгновение не теряли бдительности. На четвертый день, когда к ночи армия должна была достичь Цирты, цари снова ринулись в бой. Марий был к этому готов. Каждый легион образовал каре; эти каре сомкнулись в большой квадрат с обозом в центре. Малые каре быстро перестроились в шеренгу, наращивая толщину живых стен. Югурта рассчитывал, что его многотысячная конница, как всегда, прорвет фронт римлян. Превосходные наездники, нумидийцы не пользовались ни седлом, ни уздечкой, не носили доспехов. Они полагались лишь на своих лошадей да на собственную храбрость и отменное владение дротиком и длинным мечом. Однако конница — ни нумидийская, ни мавретанская — так и не смогла пробиться в центр римского каре. Сулла сражался в первом ряду передовой когорты передового легиона. И когда Югурта дрогнул, именно Сулла повел римлян в контратаку. Отчаянное желание покончить с римлянами помешало Югурте вовремя вывести войско из битвы. Когда же он решил отступить, было уже слишком поздно. Оставалось биться до победы или до полного поражения. Именно поэтому римлянам удалось полностью уничтожить нумидийскую и мавретанскую армии. Большая часть воинов противника навсегда осталась лежать на окровавленной земле. Югурте и Бокху удалось скрыться. Марий въехал в Цирту впереди колонны измученных легионеров. И все же, несмотря на усталость, солдаты ликовали: конец войне в Африке! Марий расквартировал армию за стенами Цирты, в домах нумидийцев. Самих горожан на следующий день выгнали на работы — очищать поле битвы, сжигать трупы своих сограждан, вывозить в город павших римлян для торжественного погребения. Квинт Серторий отвечал за награждение отличившихся и за погребальные костры для павших. Впервые он участвовал в такой важной церемонии и понятия не имел, что и как следует делать, но природная находчивость выручала новичка. Он разыскал старого primus pilus, ветерана легионов, и выспросил у него подробности. — Первое, что тебе надлежит сделать, юный Серторий, — сказал старший центурион, — это извлечь все личные награды Гая Мария и выставить их на всеобщее обозрение, дабы люди знали, каков он солдат. Большинство легионеров — новички. Даже их папаш в армию не брали — нищета! Кто ж им мог порассказать, хорошим ли солдатом был наш Гай Марий? А вот я — знаю. Все потому, что был во всех кампаниях, где участвовал Марий, начиная с... э-э... с Нуманции. — Думаешь, он возит награды с собой? — засомневался Серторий. — Конечно, возит, молодой Серторий! — успокоил ветеран. — Они должны приносить ему удачу... И действительно, Гай Марий признался Серторию, что награды держит при себе. Он немного смутился, когда Серторий пересказал ему слова центуриона насчет удачи. Вся Цирта собралась поглазеть на волнующую церемонию. Легионеры при всех парадных регалиях, серебряные орлы увенчаны лавровыми венками, штандарты манипул в виде серебряной руки с лавровым венком, vexillum — полотняные знамена центурий — также украшены знаком победы. Виктория! Солдаты надели все свои награды. Впрочем, армия состояла из новичков, так что лишь несколько центурионов и полдюжины бойцов носили нарукавные повязки, нашейные кольца, медали. Среди них выделялся, конечно, Публий Вагенний со своими девятью фалерами. Гай Марий был поистине великолепен! Квинт Серторий с восхищением смотрел на знаки отличия любимого полководца. Сам он стоял в ожидании золотого венка, которым его обещали увенчать за первый в жизни бой. Сулле причитался такой же. Награды Гая Мария были выставлены в ряд на высоком помосте. Шесть серебряных дротиков — каждый за голову одного врага в одном бою; пурпурный стяг, расшитый золотом и с подвеской из золотого слитка — за жизни сразу нескольких врагов в одном бою; два инкрустированных серебром овальных щита — за отраженные атаки врага. Часть наград красовалась на самом Марии. Его кожаный панцирь был тяжелее обычного, ибо сплошь был покрыт фалерами в позолоченных оправах — не меньше трех полных наборов, два спереди, один на спине; шесть золотых и четыре серебряных бляхи свисали на узеньких лямках через плечи и шею; руки и запястья блестели от armillae — золотых и серебряных браслетов. На голове у него был венок из дубовых листьев — corona civica. Так награждали только тех, кто спас жизни своих соотечественников и удержал свой участок обороны, чем повлиял на весь ход битвы. Еще два таких венка висели на серебряных копьях. На двух других — corona aurea, венки из золотых лавровых листьев за беспредельную храбрость. На пятом копье поблескивала corona muralis — золотой венец в виде крепостной стены — награда тому, кто первым поднялся на стену вражеского города. На шестом копье находилась corona vallaris — золотой венок воину, первым ворвавшемуся в стан врага. «Что за человек!» — думал Квинт Серторий, пересчитывая награды. Действительно, из всех отличий Республики Гай Марий не был удостоен лишь corona navalis — морского венка (да и то лишь потому, что на море никогда не воевал) и corona graminea — простого венца из трав тому, кто личною доблестью спас от верной гибели легион или всю армию. Впрочем, последняя награда присуждалась очень редко — по пальцам можно перечесть. Во-первых, легендарному Луцию Сикцию Дентату, который имел двадцать шесть венков, но только один — из трав. Потом — Сципиону Африканскому во время второй войны с Карфагеном. А еще... Серторий нахмурился, пытаясь вспомнить остальных ее обладателей. Публий Деций Мус заслужил эту награду во время Первой Самнитской войны. Квинт Фабий Максим Кунктатор получил ее за то, что заставил Ганнибала кружить по Италии и тем самым помешал ему напасть на сам Рим. Назвали имя Суллы — он должен был получить золотой венок и полный комплект золотых фалер за доблесть, проявленную в первой из двух битв. Как же счастлив он был, как горд! Квинт Серторий слышал, что человек он холодный и не без жестокости, но ни разу за все их совместное пребывание в Африке не нашел подтверждения этим обвинениям. Квинт Серторий не понимал, что холодность и жестокость можно до времени скрыть. Внезапно Квинт Серторий так и подскочил: углубившись в свои мысли, он не услышал, как выкликнули его имя, вот и получил толчок под ребра от слуги, гордившегося своим господином почти так же, как сам Квинт Серторий гордился собою. Серторий поднялся на помост и замер, пока сам великий Гай Марий надевал на его голову золотой венок. Затем под одобрительные крики солдат Гай Марий и Авл Манлий пожали ему руку. После того как раздали все бляхи, браслеты и знамена — некоторые когорты получили коллективные награды, золотые и серебряные кисти к штандартам, — Марий заговорил. — Прекрасно поработали, солдаты! — прокричал он. — Вы доказали, что вы — храбрее храбрых, мужественнее мужественных, трудолюбивее трудолюбивых и умнее умных. Посмотрите, сколько штандартов украсились теперь наградами! Когда мы с триумфом пройдем через Рим, там будет на что посмотреть! Надвигались ноябрьские дожди. Когда в Цирту прибыло посольство от царя Мавретании, Марий заставил послов несколько дней поволноваться, пропуская мимо ушей их уверения в безотлагательности дела. — Не будет царю Бокху моего прощения! — заявил Марий. — Убирайтесь домой! Вы зря отнимаете у меня время. Послом был младший брат царя — Богуд. Богуд подскочил к Марию прежде, чем тот дал ликторам знак выгнать посольство: — Гай Марий, Гай Марий, мой царственный брат прекрасно понимает, сколь велик его проступок! Он не смеет просить прощения. Не смеет молить, чтобы ты посоветовал Сенату и народу Рима по-прежнему обращаться с ним как с другом и союзником. Все, чего он хочет, — это чтобы весной ты направил двух своих легатов к его дворцу в Тингисе, что близ Геркулесовых столбов. Там он объяснит — во всех подробностях! — как это вышло, что он вступил в сговор с Югуртой. Пусть они выслушают его молча, и только после этого дай нам свой ответ. Умоляю, обещай, что выполнишь просьбу моего брата! — Послать двух легатов? В самый Тингис? Да еще в начале сезона военных действий? — Марий изобразил на лице крайнее изумление. — Все, что я могу, — это направить их в Салды. Это был большой морской порт, чуть западнее от Рузикады — морских ворот Цирты. Послы в ужасе воздели руки. — Это невозможно! — вскричал Богуд. — Мой брат не хотел бы встретиться на этом берегу с Югуртой. — Тогда — в Икозий. — Марий назвал другой морской порт, миль на двести западнее Рузикады. — Я пошлю своего старшего легата Авла Манлия и моего квестора Суллу. В Икозий. Но сейчас, а не весной. — Это невозможно! — снова воскликнул Богуд. — Царь пребывает в Тингисе! — Вздор! — скривился презрительно Марий. — Царь сейчас плетется в Мавретанию с поджатым хвостом. Если вы пошлете за ним гонца на хорошем коне, Бокх успеет в Икозий примерно в одно время с моими легатами. Вот мое единственное предложение! Хочешь — принимай его. Нет — ступай на все четыре стороны. Богуд предложение принял. Двумя днями позже посольство погрузилось на корабль и вместе с Авлом Манлием и Суллой отбыло в Икозий, послав гонца вслед потрепанным остаткам мавретанской армии. — Он уже был там и поджидал нас, как ты и сказал, — доложил Сулла месяц спустя, после возвращения легатов. — А где Авл Манлий? — спросил Марий. — Нездоров и решил возвращаться сушей. — Что-нибудь серьезное? — Никогда не видел, чтобы на море человеку становилось так плохо. — Вот уж не знал за ним такого! — удивился Марий. — Следовательно, надо так понимать, что большую часть переговоров провел ты, а не Авл Манлий? — Да, — сказал Сулла. — Этот Бокх — очень забавный. Маленький, круглый, как мячик. Наверно, сладости ест без меры. Очень напыщенный и важный с виду и робкий в душе. — Так обычно и бывает, — заметил Марий. — Я сразу понял, что он до смерти боится Югурту. Едва ли притворяется. И если бы мы дали ему крепкие гарантии, что не намерены лишать его мавретанского трона, думаю, он был бы рад верно служить интересам Рима. Но на него очень сильное влияние оказывает Югурта. — Всюду этот Югурта... Вы, как просил Бокх, слушали его молча — или все-таки высказывались? — Сначала я дал высказаться ему, — ответил Сулла. — А потом высказался и сам. Он надеялся получить желаемое и отделаться от меня, но на это я ему заметил, что в таком случае сделка получится односторонняя, а так не бывает. — А еще? — Еще — что если бы он был умным правителем, то впредь держался бы от Югурты подальше, а вместо того поближе сошелся бы с Римом. — И как он к этому отнесся? — Очень хорошо. Вообще, когда я покидал его, он находился в приподнятом настроении. — Тогда подождем, что будет дальше, — сказал Марий. — Я узнал там кое-что еще. Силы Югурты на исходе. Даже гетулы уже отказываются давать ему солдат. Нумидия очень устала от войны. И вряд ли кто-нибудь в царстве, будь то оседлый житель или кочевник, верит, что у царя есть хоть малейший шанс на победу. — Но выдадут ли они нам Югурту? — Конечно, нет. — Ничего, Луций Корнелий. На следующий год мы его сцапаем. Незадолго до конца старого года Гай Марий получил письмо от Публия Рутилия Руфа, которого надолго задержали в пути затяжные штормы. Помнится, ты хотел, чтобы я выдвинул свою кандидатуру на консульскую должность совместно с тобой. Однако появилась возможность, пренебречь которой может лишь дурак. Да, я впишу свое имя в список кандидатов завтра же. Других претендентов пока нет. «Неужто? А Квинт Лутаций Катул Цезарь?» — так и слышу твой вопрос. Нет, дела его сейчас слишком плохи: он ведь испачкал свою репутацию, принадлежа к той группировке, что защищала наших консулов-растяп, потерявших несколько армий. Претендентом можно считать только одного из «новых людей» — Гнея Малия Максима. Я прекрасно с ним сработаюсь. Твое командование, как ты, вероятно, знаешь, продлевают на следующий год. Рим сейчас — действительно скучное место. У меня едва ли найдутся какие-нибудь новости для тебя. Увы, ничего остренького, ни одного самого завалящего скандальчика. Семья твоя в порядке, маленький Марий — прекрасный ребенок. Кстати, властен не по годам и шаловлив — тоже. Часто выводит из себя свою мать, — впрочем, как и подобает маленькому мальчику. А вот твой свекор, Гай Юлий Цезарь, нездоров. Однако он никогда не забывает о том, что он — Цезарь, и потому никогда не жалуется. У него что-то с голосом, и даже усиленные дозы меда не помогают. Вот и все новости! Ужасно, правда? О чем бы еще тебе написать? Страница едва заполнена, да и то какими-то пустяками. Ну ладно, расскажу о своей племяннице Аврелии. «Да кто она такая, эта Аврелия?» — фыркнешь ты. Не сомневаюсь, что тебя это мало интересует, но ты все-таки прочти, а я постараюсь быть кратким. Ты, конечно, знаешь историю о Елене Троянской, хоть ты и италийский деревенщина, по-гречески не разумеющий. Она была такой красивой, что все цари и царевичи в Греции жаждали на ней жениться. Такова же и моя племянница. Она так красива, что каждый в Риме просто рвется взять ее в жены. Все дети моей сестры Рутилии красивы, но Аврелия — особенно. Когда она была еще ребенком, все жалели ее, поскольку она считалась дурнушкой. Но теперь, когда ей скоро исполнится восемнадцать, все наперебой восхваляют ее очарование. Кстати, я очень люблю племянницу. Почему? Действительно, обычно я не слишком интересуюсь родней женского пола — даже собственной дочерью и двумя внучками. Но знаешь ли ты, за что я обожаю мою дорогую Аврелию? За... ее служанку! Когда милой моей племяннице исполнилось тринадцать, моя сестра и муж ее, Марк Аврелий Котта, решили, что дочери пора иметь собственную служанку-подружку. А заодно и сторожевого пса для девочки. Они купили рабыню и отдали Аврелии. Но та вскоре объявила, что видеть не желает эту девушку. «Почему?» — спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она ленива», — ответила девочка. Родители снова отправились к работорговцу и, пересмотрев множество живого товара, выбрали другую девушку. И ее Аврелия также отвергла. «Почему?» — спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она полагает, будто может командовать мной», — сказала Аврелия. В третий раз вернулись родители и купили еще одну девушку. Все три, замечу, были гречанки, все три — высокообразованны и музыкально одаренные. Но Аврелии не понравилась и третья. «Почему?» — спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она не успела прийти в дом, как уже строит глазки нашему управляющему», — был ответ Аврелии. «Ну ладно, иди и сама приведи себе служанку!» — в сердцах сказала моя сестра Рутилия. Когда Аврелия привела домой свою находку, вся семья пришла в ужас. Эдакая шестнадцатилетняя девица родом из галлов арвернов, долговязая, с круглым розовым лицом и носом пуговкой, блеклыми голубыми глазами, коротко обкромсанными волосами (они были проданы на парик, когда ее предыдущий хозяин нуждался в деньгах), с безобразными руками и ногами. «Это Кардикса», — объявила Аврелия. Меня всегда интересует подноготная тех, кого мы приводим в дом в качестве рабов. Удивительное дело: мы тратим гораздо больше времени на обсуждение обеденного меню, чем на выбор людей, которым доверяем свою одежду, самих себя, своих детей и даже свою репутацию! Поразило же меня, что моя тринадцатилетняя племянница Аврелия выбрала эту страшилу, руководствуясь совершенно правильными критериями. Ей была нужна служанка верная и трудолюбивая, а не такая, чтобы хорошо выглядела, обладала чистым греческим произношением и могла болтать без умолку. Мне захотелось побольше разузнать про эту Кардиксу. Тем более что это не составило особого труда: я просто расспросил Аврелию, а та уже успела узнать всю историю этой девушки. Кардиксу вместе с ее матерью продали в неволю, когда ей было четыре года, — это случилось после того, как Гней Домиций Агенобарб завоевал земли арвернов и разорил всю Заальпийскую Галлию. Вскоре после того, как обеих привезли в Рим, мать умерла. Девочка прислуживала в домах — носила туда-сюда ночные горшки, подушки и пуфики. Ее продавали несколько раз. Особенно неохотно ее держали в семьях после того, как она потеряла детскую миловидность и начала превращаться в тот самый нескладный чертополох, который я только что описал. Один хозяин домогался ее, восьмилетнюю. Другой — порол девочку всякий раз, когда его жена на нее жаловалась. Зато третий научил ее читать и писать, обучая грамоте вместе со своей дочерью. «Итак, ты решила привести это убогое создание в свой дом из жалости?» — спросил я Аврелию. Нет, не зря я люблю племянницу больше, чем собственную дочь! Мое замечание ей не понравилось. Она отпрянула от меня и сказала: «Вовсе нет! Жалость достойна восхищения, дядя Публий, так нам говорят поэты и наши родители. Но я считаю, что жалость — слабоватый критерий при выборе служанки. Если жизнь Кардиксы была тяжела — в том нет моей вины. И не обязана я исправлять то, что сделали другие. Я выбрала Кардиксу потому, что уверена: она покажет себя верной, работящей, послушной и добронравной. Красивый футляр — еще не гарантия, что книгу, которая в нем содержится, стоит читать». Как же ее не любить после этого, Гай Марий?! Тринадцать лет ей было тогда! Здравый смысл у моей племянницы, завидный здравый смысл. Много ли ты знаешь женщин с таким удивительным даром? Все эти молодые люди хотят жениться на ней из-за ее красивой внешности и ради немалого приданого. А я бы отдал ее за того, кому понравится ее здравый смысл. Отложив письмо, Гай Марий взял свое стило и положил перед собой лист. Без колебаний вывел начало ответного письма: Вперед же, Публий Рутилий! Гнею Малию Максиму нужен в пару сильный консул — именно такой, как ты. Что касается твоей племянницы — почему бы не позволить ей самой выбрать себе мужа? По-моему, со служанкой у нее это получилось. Хотя я, честно говоря, не понимаю из-за чего весь сыр-бор. Луций Корнелий говорит, что стал отцом, но известие он получил не от Юлиллы, а от Гая Юлия. Не сделаешь ли ты мне одолжение, приглядев за этой молодой особой? Ибо я не думаю, что у Юлиллы столько же здравого смысла, как у твоей племянницы. А больше попросить мне некого. Спасибо, что известил о болезни Гая Юлия. Надеюсь, это письмо ты получишь, уже будучи новым консулом. Прощай.