Ненаписанные письма

Она держала взгляд опущенным большую часть времени, намеренно не позволяя никому увидеть горе, разрисовавшее её лицо тёмными кругами под опухшими от слёз глазами. Надо думать — рыдать неделю безостановочно. Такое даже совсем юное личико не выдержит. Каждый вечер, когда Вова провожал Ингу до дома, начинался один сценарий: она резко отворачивалась, мотала головой из стороны в сторону, словно отгоняла возникший наяву кошмар, после поворачивалась и всматривалась своими осколками неба, нечаянно ставшими радужками, в его. Разумеется, Суворов начинал её успокаивать. Само собой, это являлось катализатором для полноценной истерики.

Пихая его в грудь сжатыми в кулаках ладонями, Нагимова проклинала всех и вся. Заявляла, будто бы ни за что не станет его ждать, а после, бросаясь на шею, умоляла не верить в глупости, которые несла минутой раньше. Инге хотелось драть на себе волосы, вопить в усыпанное звёздами небо, вырывать из глотки все вставшие в основании горла крики, если бы это смогло изменить хоть что-то. Но они оба знали: всё решено. Ничего не исправить. Поэтому девушка позволяла себе пачкать бушлат Вовы в районе плеча влажными отметинами своей боли, пока он тщетно старался впитать как можно больше её страданий в себя. И так каждый грёбаный вечер.

Потом она поднималась домой, молча вешала на крючок дублёнку, стаскивала сапоги, запиралась в ванной, выкручивала вентили крана до упора. За хлещущей водой, что билась о стенки фаянсовой раковины, личная трагедия Нагимовой звучала в сотни раз громче, разрешала себе превращаться в уродливую музыку расставания, возможно, навсегда. Инга понятия не имела, слышали ли её родители, во всяком случае, вида они не подавали, однако ласковая интонация их голосов подсказывала девушке верный ответ. То, чем заполнялась ванная комната, проникало в стыки плиточных квадратиков. Все соседи вверх по стояку знали, как рыдала Нагимова.

Не заметить разбитое сердце, украшавшее лицо Инги теми самыми кругами, было попросту невозможно. Она приходила в школу и ловила на себе косые взгляды одноклассников, учителей, но вот парадокс — плевать она хотела, о чём они думали, какие конкретно кости её скелета перемывали, как обгладывали хрящи. Мысли девушки концентрировались на том, кто встречал её после уроков, провожал до дома и вновь забирал строго в восемь вечера на два часа.

— Один, два, — шептала она себе под нос, втягивая студёный воздух сквозь зубы, — три, четыре.

Целая толпа народа тёрлась возле изрядно потрёпанных автобусов, куда собирались грузиться новоявленные солдаты. То тут, то там всхлипывали матери, заклиная сыновей вернуться обратно, о целости и невредимости речи не шло, все хотели хотя бы увидеть своего дитя живым. Девушки вели себя абсолютно так же, как Инга: прятали взгляды, рассматривая растаявший у подошв обуви снег, шмыгали носами да заламывали пальцы.

Пожалуй, самыми шумными были друзья уходящих на службу ребят. Все они громко смеялись, шутили, подбадривали тех, у кого родина затребовала возврат долга, словно пацаны старались переорать ту боль, которая заползала под автобусы, протискивалась в горючее баков, пряталась в нагрудных карманах формы. Да, здесь слышалось настолько много горя, что оно требовало достойного соперника в виде заливистого юношеского смеха.

Инга держалась поодаль, не подходя близко к прощающемуся с друзьями Вове, но так, чтобы оставаться в зоне видимости. Вдруг, забудет нечаянно. Она с лёгкостью могла бы детально рассмотреть полы длинной дублёнки Диляры, которая ждала своей очереди пожелать пасынку хорошей дороги, и пересчитать капли грязи на задней части штанины Кирилла Владимировича, держащего супругу под руку. Нагимовой не составило бы это никакого труда, умудрись она избавиться от треклятых слёз, что заполнили её глаза полностью. Дежавю уже ставшего стандартным вечера пришло ранним утром.

Для человека, прорыдавшего в подушку добрую половину ночи, Инга выглядела бодро, особенно если учесть факт подъёма аж в шесть утра. Ещё перед так называемым сном родители без лишних вопросов разрешили девушке неслыханную дерзость — прогулять уроки, пообещав написать записку для классной. Более того, черкануть пару строк своей рукой вызвался отец, прекрасно понимая вес своего слова. Его размашистая подпись под какой-нибудь формальной отговоркой, вроде головной боли дочери, запросто тягалась с прессом тяжестью сто тонн. И не факт, что Ильяс Каримович вышел бы из той схватки проигравшим.

Инге оказалось достаточно просто произнести «Вова завтра уходит», как родители синхронно понимающе кивнули. Видать, её опухшие от слёз глаза с полопавшимися капиллярами, красные пятна по лицу и впалые щёки довольно красноречиво описывали, до какой степени девушке требовалось в последний раз посмотреть на Суворова. Говоря откровенно, даже не пусти родители её сегодня к автобусу, не разреши придумать несуществующую болячку, она бы всё равно сейчас стояла здесь, приминая пушистый снег подошвой сапог. Некоторые вещи стоят выше любых уроков.

— Давай, Адидас, не забывай там нас, — громко произнёс парень, имя которого Нагимова не знала. Она вообще никого из них не удостоилась чести знать, кроме Марата, который отпочковался от семьи, стоило пацанам прийти на проводы.

К слову, именно ему Инга была обязана приходом сюда, ибо Вова отказался говорить ей время отбытия автобуса. Нёс какую-то чушь, мол, не хотел лишний раз заставлять её плакать, говорил, будто бы эти прощания — ни к чему, но девушка пропускала его бред мимо ушей, продолжая твердить одно и то же. Из раза в раз спрашивала точное время отхода автобуса, место сбора и во сколько там будет Суворов. Всё. Дурацкие отговорки она предпочитала оставлять в шуме завывающего ветра.

Марат позвонил в дверь в десять минут седьмого, причём настойчиво, буквально принуждая домочадцев оторвать головы от набитых гусиным пухом подушек, выползти из-под верблюжьих одеял, ступить голыми ступнями на холодный пол и открыть ему, наконец, дверь. Первой проснулась Инга, впрочем, едва ли её прерывистую дрёму кто-то в здравом уме назвал бы сном. Каждые полчаса она подрывалась, чувствуя исход времени меж рёбер, ровно в том месте, где трепыхалось опутанное силками влюблённости сердечко.

К чести Марата стоит отметить, что он дважды извинился, как только Инга распахнула дверь. Парень тараторил со скоростью света, невпопад вставлял совершенно идиотские шутки, будто бы ему Вова голову оторвёт, но девушке удавалось из потока лепета вычленить главное: автобус уходил через час, а выходить нужно было ещё минут пять назад. Устроив забег по своей комнате, напрочь забыв о приличиях и том, что гостя, пусть даже незваного, стоило бы напоить чаем, Нагимова быстро почистила зубы, плеснула в лицо холодной воды, которая не исправила ситуацию совершенно, втиснулась в брошенную на стул после вчерашней прогулки одежду и меньше, чем через десять минут, уже обувала сапоги. По армейским меркам она, конечно, возилась чересчур долго, однако на гражданке за подобное стоило премировать.

— Пиши, если сможешь, — послышалось чуть поодаль вместе с глухими хлопками. Наверное, пацаны на прощание решили отбить Вове спину.

Только они пересеклись глазами возле подъезда Суворова, как клапаны того сердца, которое погибало от силков, вдруг замерло, прекратило качать кровь, словно хотело показать Нагимовой нечто важное. Следы бессонной ночи украшали усталое лицо Вовы, небольшая царапина у виска ярко выделялась, неудачно подчёркивая практически лысую голову. Нет, разумеется, он предупреждал Ингу, которую не пустил на проводы с пацанами, что там будет весело, вот разве что про новую, совсем немодную стрижку забыл упомянуть. Побрили его, кстати, из рук вон плохо: в некоторых местах на голове виднелись проплешины.

Вова улыбнулся, как улыбался всегда, когда они встречались. Обещая ей счастье обязательно со вкусом его поцелуя на губах. Сохраняя молчание, он подошёл к девушке, обнял за плечи и коснулся губами лба. В этот момент Нагимова смогла себе примерно представить, какое количество алкоголя прошлым вечером было распито компанией на проводах, ибо запах перегара сумел полностью заглушить собой ставший родным аромат самого Суворова.

— Диляр, ну ты чего? — его голос оказался совсем рядом, отчего Инга вздрогнула. Она уже начала привыкать к мысли, что на ближайшие два года ей придётся восстанавливать интонацию парня исключительно по памяти, ставя внутри своей головы невидимую кассету в магнитофон.

— Всё в порядке, — всхлипнула женщина. — Ты береги себя, хорошо? Не лезь на рожон!

— Я постараюсь, — рассмеявшись, Вова приобнял мачеху, скорее всего, всё с той же обезоруживающей улыбкой.

— Давай, Володь, удачи, — Кирилл Владимирович держался куда лучше супруги, ведь в его короткой фразе никаких слёз не слышалось.

— Спасибо, пап, — сцепив ладони в рукопожатии, несколько раз кивнул обладатель слишком красивой для армии улыбки.

Волнение клокотало в области желудка, силки распространялись по костям девушки, напоминая лианы, обвивали собой скелет, не давая Инге вдохнуть полной грудью. Она продолжала пялиться себе под ноги, не решалась хотя бы немного поднять голову, однако прекрасно понимала, что совсем скоро ей придётся это сделать. Из всех пришедших проводить Суворова она осталась последней.

— Говорил же тебе, — начал он, встав перед Нагимовой почти вплотную, — чтобы не приходила.

— Я не смогла, — ей тяжко давалась такая простая функция — вычленять из себя слова, когда в горле образовался клубок спутанных канатов.

— Посмотри на меня, — Вова попытался двумя пальцами приподнять подбородок Инги, заглянуть в потемневшие оскольчатые фрагменты неба, но она только дёрнулась в сторону.

И уже в следующую секунду девушка была готова упасть на колени, изгваздать две пары колготок в талом снеге, умоляя его вернуться обратно. Наверное, приняв её поведение за обиду, Суворов отступил на несколько шагов, а после так и вовсе подошёл к мужчине, который последние минут десять грузил новобранцев по автобусам. Нагимовой пришлось заткнуть внутренний голос, орущий воем сирены, чтобы расслышать, о чём парень спрашивал у командира.

— ... на пять минут, — донеслось до Инги. — Ну, сами понимаете, не хочу при всех.

— Три минуты, — отчеканил мужчина.

Она ничего не соображала, собрать картинку происходящего воедино не получалось, воспалённый горем мозг двигал поршнями настолько медленно, что Нагимова запаздывала за реальностью на пару десятков секунд. С широкой улыбкой Вова схватил её за руку и поволок чуть дальше, к остановке, не оборачиваясь и не объясняя ровным счётом ничего. Из них двоих только один человек понимал, что конкретно делал.

А после Инга совсем потерялась в пространстве, отдаваясь сиюминутному счастью, за которое ей придётся отплатить жизни чуть позже, после отбытия парня в расположение. Спустя часы судьба обязательно затребует возврат украденных у неё поцелуев за металлической остановкой, в дали от лишних глаз. Да, пожалуй, Нагимовой придётся выдать всё до последнего по той платёжке, однако сейчас она была готова к пеням, если они ощущались как его мягкие, чуть сладковатые от выпитого алкоголя губы на её влажных, искусанных, покрытых солью слёз.

— Иш, послушай меня, — он говорил, сцеловывая падающие на её щёки капли, — не смей плакать, слышишь? Не вздумай даже!

— Не уходи, — так по-детски наивно попросила Инга, прекрасно понимая, что эта просьба из разряда невыполнимых.

— Маленькая моя, — продолжал шептать Вова и оставлять на её лице десятки поцелуев, — всё будет хорошо, вот увидишь, только перестань постоянно плакать.

— Я тебя дождусь, — рыдания выхватили вожжи у обычных слёз, раздирали глотку девушки в кровавые лоскуты.

— Не смей! — Быстро. Чётко. Хлёстко. Будто бы он обдумывал это ни один день. Суворов взял её лицо в холодные ладони, приводя в чувства, и поднял так, чтобы смотреть в глаза. — У тебя впереди вся жизнь, поступление в институт. Живи! — выделил последнее слово Вова.

— Нет, нет, — она мотала головой, однако паршивые слова впивались в щёки, туда, где Нагимова чувствовала отпечатки губ Суворова, проникали в поры, впитываясь в кровь, подобно отравляющим токсинам. — Я буду тебя жда...

— Поступай в МГУ! — Создавалось впечатление, что Инга была рыбой. А иначе какого чёрта все её слова остались тишиной для парня? — Я прошу тебя, маленькая моя, живи дальше! Кто знает, как там у меня сложится?

— Все в автобус! — крикнул кто-то низким басом из-за остановки.

Должно быть, его глазами она выглядела отвратительно. Тонкие дрожащие пальцы цеплялись за форменную куртку омерзительного зелёного цвета, раскрасневшееся лицо изуродовал немой крик, дублёнка на груди становилась пятнистой, впитывая в себя капли падающих слёз. Неизвестно, сколько сил у Вовы отнял последний поцелуй в горящую огнём истерики щёку, однако он подарил его девушке в качестве сувенира и улыбнулся, прежде чем аккуратно отцепить трясущиеся ладони с ткани казённой одежды.

— Я п-принесла теб-бе, — задыхаясь, она вытащила из кармана и всучила ему небольшую фотокарточку. Разумеется, со своим изображением, умеющим делать то, чего лишилась его реальная копия — улыбаться во все тридцать два.

Инга погибала, стоя за этой поганой остановкой, где силки резко переломали все кости разом, раздробили скелет в каждом сантиметре, проткнули острыми краями рёбер почки, печень, селезёнку и, само собой, сердце. Оно пострадало сильнее остальных, оставшись болтаться шматами на том, что когда-то держало грудную клетку девушки. Жмурясь, выдавливая из себя вид его прощающейся улыбки, Нагимова слышала, как закрылись двери, заревел мотор, пробуксовали шины. Эти звуки дали понимание, почему Суворов запрещал ей приходить сюда сегодняшним утром.

***

1987-й год

Снег отражал солнце, слепя Ингу, принуждая её щуриться. Она глубоко дышала через рот, боясь слечь завтра с воспалением лёгких, однако перспектива температуры едва ли пугала девушку. По-настоящему страшным ей слышался этот хруст белоснежного ковра под ногами, крики парней где-то вдалеке, отстающий на пару метров одноклассник, плетущийся по пятам, будто сторожевой пёс на длинном поводке. Видел Бог, Нагимова просила Решетова хотя бы сегодня оставить её в покое, но ерунда, пришедшая ему в голову два месяца назад, видимо, поставила ограничитель внутри черепа, через который адекватности не удавалось пробиться.

С какого-то перепуга Никита решил, что его прямая обязанность — провожать Ингу до дома, пока Вова в армии. Нет, он приводил аргументы, довольно идиотские, мол, девушкам нынче в одиночку ходить опасно, мало ли придурков в округе, но правда крылась в том, что при реальной угрозе пугаться стоило бы как раз Решетову. Все знали: пацаны никогда девчонок не трясут, считают это не по-пацански, зато чушпанов — только в ход. К тому же, Нагимова знала чудесное заклинание, отгоняющее любой сброд с пути. Имя и фамилия того, по чью душу она шла на коробку за девятнадцатый дом, имели достаточный вес на улице.

Тогда, после ухода Вовы в армию, Никита в категорической форме заявил: теперь он станет бдеть, как бы чего не приключилось с хрупкой Ингой по пути от школы до дома. Если честно, именно с ним девушке становилось страшнее, ведь воспоминания о крови, текущей по лбу, имели поразительное свойство не испаряться из памяти.

— Уходи, — обернувшись себе за плечо, шикнула Нагимова, получив в ответ лишь молчание да очередной шаг Решетова ей вслед.

Притормозив буквально в паре шагов от выхода к коробке, Инга замерла, приложила руку к груди и почувствовала, до чего бешено колотилось сердце, словно планировало выпрыгнуть ей в руки, показаться, убедить пацанов в том, что плетущийся Никита не имел шанса занять в нём ни одну камеру. Целиком и полностью этот орган принадлежал человеку, отбывшему два месяца назад в ряды Советской армии.

Она бы не пришла сюда сегодня, напиши он пару строк, хоть жалкое словечко. Но Вова не разрешил Инге ронять слёзы на желтоватую второсортную бумагу, размывая буквы, просто не дал ей шанса вызубрить, каким почерком приветствовал, а каким прощался. И если говорить совсем откровенно, девушка была согласна даже на секундный звонок по домашнему, оставшийся в памяти исключительно телефонисток с коммутатора, только бы знать, что он жив. Его молчание Нагимова принимала за подтверждение самых пугающих догадок, роем ос жаливших мозжечок.

Прикрыв веки, она дважды рвано выдохнула, опустошая лёгкие от чересчур пропитанного стужей кислорода. Инга резко распахнула глаза, оторвала ладонь от того места, куда собиралось выскользнуть сердце, удобнее перехватила влажную от пота ручку портфеля и шагнула навстречу своему страху. Сколько раз девушка планировала прийти сюда? Пожалуй, каждый вечер с того дня, когда загибалась возле остановки. Сколько раз она решилась войти на территорию, огороженную незримой колючей проволокой? Сегодня первый.

Отыскать нужного ей пацана не составила труда, всё же его ярко-синяя куртка выделялась на фоне остальных, превращала Марата в кляксу. Лавируя меж друзей, он заливисто смеялся, пытаясь отобрать мяч у худощавого паренька в шапке-петушке и чём-то сером, вроде дублёнки, явно не по размеру, а на вырост, что называется. Суворов совершенно не выглядел как парень, дома у которого лежала похоронка, однако необходимое спокойствие Нагимовой это не дарило.

Встав у кирпичной будки, она вновь шумно выдохнула, ощущая те тиски, что за два месяца ни расправились, стали лишь крепче, увереннее стягивать всё нутро девушки. Первые секунд десять, пока озноб страха облизывал хребет, Нагимова не шевелилась, не издавала ни звука, рассчитывая стать достаточно заметной, однако играющим в футбол пацанам будто бы не было до неё никакого дела. Как долго она могла ждать вот так? Наверное, около вечности или вроде того.

Инга прокашлялась. Громко. Со всей силы. Изображая туберкулёз в запущенной стадии без должного лечения, она прочистила горло, привлекая к себе внимание, правда, совершенно не того человека. Паренёк «не по размеру» обернулся на подозрительный шум, видимо, редкий для здешних мест, и кивнул в сторону пришедшей без спроса девушки. Вот в этот момент на неё, наконец-то, посмотрел Марат.

— Ща, пацаны, — махнул он рукой, мигом выскочив из коробки.

— Привет, — Инга приподняла уголки губ, изображая улыбку, перенятую от Вовы. — Ты прости, надо было спр...

— Это чё за хмырь? — он кивнул за спину девушке, и ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, о ком шла речь.

— Одноклассник, — не моргнув, честно произнесла Нагимова. — Таскается меня провожать после школы до дома.

— А сама ходить разучилась? — Марат напоминал ощетинившегося ежа, у которого разом вылезли все иглы. Голос его на фоне морозного воздуха чувствовался вмешенным в холодную воду льдом.

— Я не просила его ходить за мной, — чеканно ответила Инга и вскинула подбородок, не позволяя думать, будто бы за её душой нашёлся бы хоть один грех.

Секунд тридцать Суворов буравил девушку взглядом, пробирался через склеру, выискивая мельчайший намёк на ложь, только вот этого попросту не водилось.

— Слыш, провожатый, — крикнул Марат, — сдрисни, пока можешь.

Инге пришлось сжать челюсти, не давать себе вступиться за Никиту. Ей доводилось видеть его запуганное лицо после общения с Вовой, его дёргающиеся плечи, если кто-нибудь рядом резко вскидывал руку, но девушка прекрасно осознавала: скажи она хотя бы слово в защиту одноклассника — от клейма «профурсетки» не отмыться.

— А Вова писал? — тише, чем взвыл ветер, спросила Нагимова.

— Да два раза уж, — Марат, притворяясь подобием старшего брата, сплюнул собравшуюся слюну. — Нормально там всё у него, только рыбой постоянно кормят.

— Хорошо, — задохнувшись, Инга не могла понять, почему в глазах встали слёзы, на сто процентов состоящие из облегчения.

— Так а чё, — суть вопроса, практически ускользнувшая от хорохорящегося пацана, проникла через ушные раковины сразу в мозг, — он тебе не писал, что ли?

— Нет. — Подбородок девушки затрясся, напоминая испорченный холодильник, который чересчур давно никто не размораживал.

Разве она бы пришла, напиши он ей? Конечно же, нет. Нагимова сидела бы дома сутки напролёт, выходя исключительно в школу и на собрания, вчитываясь в каждую букву, проводя подушечками пальцев по запятым, оставляя на своей мокрой от вытертых слёз коже разводы синей пасты. А раз она припёрлась на коробку, значит, никакой почтальон не опускал в ящик конверт с двумя марками.

— Ну ты это, не плачь, — переминаясь с ноги на ногу, Марат неловко провёл рукой по плечу Инги, втирая в замшу дублёнки сожаление. — Письмо затерялось, наверное. Да он писал тебе, точно!

— Ваши же не затерялись, — она собрала на указательный палец каплю, которая норовила рухнуть в примятый снег.

— Так у нас почтальоны разные, скорее всего! — Желание Суворова оправдать брата любой ерундой рассмешило бы Нагимову, не всхлипывай она сейчас чаще, чем вздымалась её грудь. — Я вот когда в лагере был, родителям каждые три дня писал, а пришло только одно письмо! Я штук пять накатал, прикинь, остальные не притащили!

— Он там в ваших письмах ничего мне не передавал? — подняв полные надежды глаза на Марата, Инга задержала дыхание, как перед уколом. Отчего-то любая неприятность лучше переносится в статике.

— А я ж не знаю, родители читали, — пожал плечами парень, продолжая водить ладонью по плечу Нагимовой, убаюкивая её взвинченные нервы. — Давай я гляну, тебе скажу, было чего или нет?

— Хорошо, — она покорно кивнула, согласная сейчас на что угодно. — Я в среду приду, у меня там шесть уроков, ладно?

— Забились! — В последний раз погладив девушку, Суворов подмигнул ей и улыбнулся ровно так же, как это делал брат, добавив громче. — А провожатые могут не приходить, у нас тут своих девчонок в обиду не дают!

В этом выражении «своих девчонок» сидело ровно тот трепет, который Инга слышала, когда Вова называл её своей. Она не чувствовала себя принадлежащей вещью, которой распоряжались, решая, кто мог провожать, а кому не позволено. Вот в этом коротком определении Нагимова слышала заботу, покровительство, возможность в любой момент прийти на коробку в слезах и получить перед собой настоящий щит высотой до неба, скрывающий от любых проблем.

Ещё с минуту она неотрывно следила за уходящим обратно к пацанам Маратом, робко приподняв уголки губ, стоило ему во второй раз обернуться к Инге и вновь подмигнуть. Он будто бы обещал найти в письмах брата нужные слова, вытянуть необходимые строчки из текста, независимо от того, были они там в действительности или нет.

— Хватит за мной ходить, — необычным для себя рявкающим тоном произнесла Нагимова, поравнявшись с Решетовым.

— Я тебе обещал провожать, — он ничуть не смутился, только плечом дёрнул. Это обещание не стоило и ломаного гроша в понимании Инги.

— Смотри, ноги вырвут — будешь знать, — хохотнула девушка. Конечно, вряд ли у Марата хватило бы сил, однако если все пацаны разом решат проучить Никиту, тому не поздоровится.

Впервые за два месяца она шла домой, немного подпрыгивая, ощущая лёгкость во всём теле. Сковавшие органы тиски стали слабее, словно у четы Суворовых в улыбке содержался особенный компонент, умеющий воздействовать на прочные сплавы металлов. Нагимова натурально ощущала, как пазы ржавели, переставали плотно прилегать к селезёнке и разъединялись, разрешая девушке вдыхать полной грудью.

Её кивок головы, обращённый к Никите на прощание, выглядел дежурным, произрастающим из приличного воспитания, но никак не искренняя благодарность за самоотверженный труд провожатого. Ровно так же инстинктивно, по привычке она оттянула дверцу почтового ящика на первом этаже, заглянула внутрь, прищуривая один глаз, и ничего не увидела. Всего день назад это пустое пространство, которое обделили вниманием почтальоны, навевало на Ингу тоску, зато сейчас лишь слегка укололо куда-то в область сердца. Вчера она вбирала воздух в подъезде сквозь зубы, волоча ноги по лестнице, а теперь перепрыгивала через ступень, поднимаясь в квартиру.

Ведь совсем скоро, в среду Инга придёт на коробку, где Марат обязательно по памяти перескажет содержание письма от брата, с выражением припомнит небольшую приписку в конце с просьбой передать привет девушке. Она хотела верить и верила, что Вова не мог забыть о ней, выводя буквы на пожелтевшей бумаге.

***

1987-й год

Невыносимая духота сдавливала пространство, сумев пропитать собой стены подъезда, те же нагрели почтовые ящики, делая прикосновение к ним невыносимым. Впрочем, Нагимова не стала бы утверждать, что причиной удара ладонью по металлу стала температура. Нервы девушки не выдержали, рука прилетела в дверцу, а винить во всём заигравшийся в август со своим пеклом апрель казалось Инге очень удобным.

В квартире определённо было легче, чем здесь, в подъезде с его давящими стенами. Обычно мама начинала отдирать вату от оконных рам куда позже, где-то ближе к маю, однако в этом году погода внесла свои коррективы, и уже как пару дней распахнутые окна квартиры Нагимовых гремели от редких порывов слабого ветра, который не дарил никакой прохлады, лишь имитировал необходимую свежесть. С другой стороны, в подъезде не ощущалось даже того подобия.

По привычке вздохнув, Инга поправила воротник форменного платья, одёрнула юбку и бросила умоляющий взгляд туда, где в темноте не скрывалось ровным счётом ничего. За эти четыре месяца девушка успела привыкнуть к ощущению пустого почтового ящика под подушечками пальцев, когда кожа соприкасалась исключительно с металлом. Лишь раз Нагимова наткнулась на заветную бумажку, успела расцвести, подобно первым пионам на дачах, но её счастье быстро закончилось, улыбка спала, стоило девушке вытащить уведомление о заказном письме. На почте вместо Инги ждали её отца.

Как по расписанию раз в неделю точно в среду после уроков она приходила на коробку, искоса посматривая себе за плечо, где обязательно плёлся Никита. Опять же, выдрессированным голосом она осторожно подзывала Марата, чтобы услышать один из двух стандартизированных фраз: либо Вова не писал ничего, либо присылал весточку, забывая упомянуть про ждущую его на гражданке девушку. К чести младшего Суворова стоит отметить, что ни разу за четыре месяца он не солгал Нагимовой, не придумал несуществующих строк от брата, хотя мог. Всё равно Инга бы не проверила.

И ей чудилось, словно сердце совершало невозможный трюк точно по средам: разрывалось на кусочки, лишая девушку возможности жить дальше, пускало хлынувшую кровь через глаза, вымывая весь красный пигмент, а спустя неделю, срастаясь, проворачивало бесхитростный фокус вновь. Сколько таких разрывов Нагимова смогла бы выдержать, никто понятия не имел.

Честно говоря, Инга устала на регулярной основе узнавать, каким на вкус бывало разочарование. Ей до одури осточертели расспросы Никиты, пытающегося утешить рыдающую одноклассницу по пути от коробки до подъезда, но больше всего девушку утомляли появившиеся не так давно, всего месяц назад, вопросы родителей. Вполне закономерно они спрашивали, не писал ли случаем Вова, тогда как девушке приходилось врать, глядя прямо в глаза отцу. Именно его волновали ненаписанные Суворовым строчки.

План созрел в голове Инги моментально, появился там вместе с комом, который всегда вставал в горле при разговоре о Вове. Правда, до сегодняшнего дня девушка отмахивалась от него, оставляла на совсем патовую ситуацию. Видимо, духота вкупе с раздражением и утомлением решили, что даже ужасающий в своей циничности план имел право на существование, если ему удастся успокоить хотя бы родителей Нагимовой.

Всё складывалось идеально, будто бы день заранее знал, чем предстояло заниматься Инге перед уроками, и облегчил задачу. Водитель отца был вынужден с утра колесить по городу, развозя приехавшую из Москвы делегацию, а потому везти в школу вечно опаздывающую к первому уроку пигалицу сегодня было некому. К лучшему, кстати, иначе ей бы пришлось объясняться, чего совершенно не хотелось.

Поудобнее схватив портфель, Нагимова быстрым шагом отправилась знакомой дорогой, с тем лишь уточнением, что свернула на два дома раньше необходимого поворота, практически впечатавшись носом в спину тучной женщины, у которой по красному трикотажу кофты от подмышек и ниже расходились два бордовых пятна. Да, окутавшая Казань жара не щадила никого.

— Простите, — прижав к себе портфель, Инга постаралась протиснуться ближе к дверям.

— Здесь очередь! — та самая женщина гаркнула на всю улицу, пугая кучкующихся неподалёку голубей.

— Мне только спросить. — Девушка прятала глаза, стараясь смотреть точно себе под ноги, когда осторожно распихивала локтями вереницу народа. Как будто по утрам цены на марки занижали вдвое, ей-богу!

— Вот молодёжь пошла, а? — Причитания дамочки в синтетике разбивались о лопатки Нагимовой, а после и вовсе врезались в захлопнувшуюся металлическую дверь. Ну действительно, все эти люди пришли сюда, скорее всего, в выходной день, тогда как Инга спешила к первому уроку, не собираясь пропускать из-за толкучки литературу.

Заветное «мне только спросить» безотказно работало во всех отраслях, начиная от почтовых отделений и заканчивая поликлиниками. Сколько людей подобным макаром получили больничные листы в обход обязательной процедуре маринования на лавке возле кабинета — чёрт знает, но счёт их определённо шёл на тысячи. Только представьте, насколько восхитительный эффект производила девушка со взглядом испуганного оленя, подсвеченного парой фар на тёмной дороге, что её пропустила вперёд аж бабушка с палкой! С такими данными Нагимовой бы в театральный поступать.

— Мне конверт, пожалуйста, — сглатывая, тараторила Инга, — и две марки.

— По Союзу отправляете? — за столом, больше напоминающим парту, восседала дамочка, возраст которой варьировался от тридцати до ста. На её крючковидном носу неплотно сидела пара замотанных скотчем очков, пару раз в минуту съезжающих ниже, тонкие губы постоянно сжимались в ровную линию, а морщинистые руки слегка подрагивали, учитывая тот факт, что женщина сцепила их между собой. Она выглядела как противная бабка-неврастеник с подобающим голосом, схожим со звуком лобзика.

— Нет, — на ходу придумывая достаточно убедительную историю, Нагимова картинно вобрала в себя порцию кислорода. — Брату в Афганистан отправлять буду.

— А-а, — женщина засуетилась, сразу вытащила из ящика стола конверт, насколько смогла, учитывая тремор в руках, отрезала две марки и вручила Инге. — Служит?

— Да, — с фальшивой гордостью девушка улыбнулась, перебирая в пальцах девственно чистый конверт, в который ей предстояло поместить огромную грязную ложь. — Сколько с меня? — она судорожно расстёгивала неподдающийся замок на портфеле, то и дело соскальзывая вспотевшими подушечками на искусственную кожу.

— Ничего не надо, — женщина принялась мотать головой так, словно у неё защемило позвонок. — Ты главное брату хорошее что-нибудь напиши!

— Спасибо! — вполне искренне смахнув выкатившуюся из уголка левого глаза слезинку, Инга улыбнулась, как умела только очень юная девушка, не испорченная. Такая, каких любят все родители.

Она пулей вылетела из здания почты, пропахшего недовольством жаждущих получить посылку от родственников с Урала, в духоту заходящегося дня. В спину вновь летели проклятия от той бабы в конце очереди, однако на этот раз Нагимова их не слышала вовсе, несясь к школе, где её ждало сложнейшее испытание — разговор с Решетовым. Она прекрасно осознавала: он станет задавать вопросы, возможно, решит образумить спятившую одноклассницу, обязательно сказанёт нечто мало приятное. В общем-то, сделает все то, чем непременно занялась бы сама Инга, будь на его месте.

Забежав в класс аккурат к первому звонку, приглашающему на зарядку, девушка шумно дышала, параллельно выстраивая наименее короткий путь диалога с Никитой. Придумать окольную дорогу без деталей — задачка не из простых, особенно, когда буквально каждая мелочь имела вес, но ради его же блага, Решетову стоило бы молча кивнуть и сделать всё, что собиралась попросить Нагимова. В очередной раз врать ей не хотелось, хватало той лапши, которая свисала с ушей родителей до самого пола.

— Закончили упражнение! — прогремел неестественно противный мужской голос.

— Никит, — Инга шикнула и одёрнула рукав рубашки одноклассника, садясь за парту. — Мне нужна твоя помощь, только ничего не спрашивай, ладно?

— Мне ноги потом не вырвут за эту помощь? — может быть, он решил, будто бы его вопрос звучал остроумно. Жаль, что нет.

— Не бойся, целым останешься, — скосив взгляд, девушка одним движением вытащила из портфеля тетрадь по русскому и сделала то, чего ей никогда не простят — вырвала двойной лист точно из середины. — Я буду диктовать, а ты пиши.

— Чего писать-то? — Решетов принялся за дело с невиданным раньше энтузиазмом. Даже плечи расправил! Это ж надо, до чего сильно его вдохновила перспектива остаться с целыми конечностями.

— Так, записывай, — подобравшись, Нагимова пригнулась ближе к однокласснику и начала диктовать. — Дорогая Иша, прости, что долго не писал — у нас тут с этим строго.

— Ин... — Вот ровно этого она и боялась. Насупившихся бровей, остановившейся шариковой ручки на полуслове, требующей ответы интонации. Инге пришлось максимально беспечно отмахнуться, обещая объяснения позже.

— Давай-давай, — кивнула она. — У нас тут с этим строго. Написал?

— Ага, — Никита то смотрел на выведенные им буквы, то переводил взгляд на девушку, видимо, пытаясь понять, что из этого выглядело более ненормальным.

— Как твои дела? Как учёба? — продолжала Нагимова и задумчиво смотрела куда-то в стену под большой зелёной доской. — У меня всё хорошо, товарищи подобрались отличные, со всеми успел сдружиться.

Боже, то, что люди обычно называют стыдом, не шло ни в какое сравнение с чувством, накрывающим Ингу в эту секунду, когда Никита прожигал её щёку взглядом, полным непонимания. Глаза парня проходили сквозь ткани, забирались в пломбу на семёрке, по каналам шли выше, попадая в мозг, где у девушки набатом било желание закрыться в тёмном подвале и никогда не выходить на белый свет. В какой момент она опустилась до надиктовывания письма самой себе? Пожалуй, в одну из бесед возле коробки.

— Не могу много рассказывать, у нас всё проверяют, — Нагимова пересчитывала пальцами заусенцы на парте, лишь бы изображать равнодушие к пожирающей стыдобе. — Постараюсь писать почаще, но там уж как получится, не могу обещать.

— Зачем ты это делаешь? — продолжая выводить буквы, Решетов задал вопрос с обречённостью. Так общаются с больными, которые сознательно отказываются от приёма лекарства, прекрасно понимая последствия собственного выбора.

— Надо, — процедила Инга. — Твой Вова в конце напиши.

— Как скажешь, — пожал плечами Никита и написал строчку, отдающую запахом отчаяния.

— Спасибо, — её шёпот, практически смешавшийся со звуком выдоха и шелестом бумаги, тоже слышался какой-то формой отчаяния.

Спешно вытащив из портфеля конверт с двумя марками, отданными женщиной на почте в дар, девушка сложила пополам скупое письмо от лже-Суворова, запихнула осторожно, чтобы ни в коем случае не помять края, хотя стоило бы — вряд ли у настоящего солдата было время на аккуратность, провела влажным языком по краю и запечатала. Самое сложное осталось позади.

— Подпишешь? — Нагимова постаралась не звучать настолько жалко, насколько отдавалась её интонация в барабанных перепонках.

— У меня есть выбор? — усмехнувшись, Решетов прокрутил в пальцах ручку. — Какой адрес отправителя писать будем?

— А я не знаю. — Глаза девушки принялись бешено бегать между разными по оттенкам кускам дерева на парте, лавировать, ища подсказку в оставленных учениками заусенцах. Идеальный план рушился, толком не успев прийти в действие.

— Давай напишем Республика Афганистан, — предложил Никита и сразу же начал писать, получив кивок Инги в качестве согласия. — Фамилия и отчество у него какие?

— Суворов Владимир Кириллович, — проталкивая по гортани мерзость происходящего, девушка в стотысячный раз сглотнула вязкую слюну. — А у меня...

— Знаю, — перебил одноклассник. Скорее всего, после окончания этой пытки он отправится в туалет и вымоет руки с мылом аж до локтей. Слишком противным чувствовалось действо.

— Спасибо большое, — Нагимова робко заглянула за плечо Решетову, который успел вписать её домашний адрес и индекс.

После того, как Инга приклеила на конверт две яркие марки, совершенно непохожие ни на одну, что ей представлялось видеть раньше, время натурально замерло, часы перестали двигать стрелки по циферблату, а кровь прекратила рывками двигаться по венам. Нет, конечно, всё шло своим чередом: учителя вели уроки, проверяли домашние задания, одноклассники галдели на переменах, сама Нагимова умяла коржик на обеде, однако она ощущала жизнь иначе, когда в портфеле уродливое письмо оставляло оттиск на внутренней подкладке. Подобно клейму оно крестило Ингу величайшей лгуньей улицы.

Сегодня она не слышала шагов Никиты за спиной, начисто пропустила его прощание у подъезда, фокусируясь на финальном аккорде своей личной симфонии вранья. Девушка стояла напротив почтового ящика, уже привычно пустого, глубоко и громко дышала, вытащив письмецо, которое с необычной аккуратностью подписал Решетов. Два пальца легко проскользнули в щёлку, после — разжались, бросая запечатанный стыд туда, откуда его предстояло достать одному из родителей. Нагимова намеренно решила позволить, к примеру, папе принести в дом благую весть, ведь так будет выглядеть правдоподобнее.

То облегчение, что брезжило на горизонте её ожиданий, не пришло, просто отказалось поддаваться на уловку, будто в наказание оставило юную девушку стоять возле почтовых ящиков в невыносимой духоте подъезда. Она подобралась, как делала это всегда, встречаясь с разочарованием, сидящим где-то меж рёбер. Вскинула подбородок, заталкивая обратно в железы слёзы, выступившие против воли девушки. Сегодня ей не хотелось плакать. Сегодня она собиралась играть роль той, которая дождалась письма.

Поднимаясь в квартиру, Нагимова настраивалась на долгий вечер, обязательно щедро сдобренный причитаниями мамы, радостью отца и её собственным актёрским талантом, оставляющим желать лучшего, говоря начистоту. Ведь кому, если не Инге, придётся сотворить хорошую мину при плохой игре, с нарочитым воодушевлением разрывая новёхонький конверт? Пожалуй, его стоило порядком поистрепать для правдоподобности, но об этом девушка подумала, лишь войдя в квартиру.

— Мам, я дома, — крикнула Нагимова в коридор, напитавшийся стоящим за окнами зноем. Тишина в качестве ответа давила на хребет девушке, такой плотной казалась в этом сбитом воздухе, напоминающем чуть подтаявший маргарин.

Видимо, очередные неотложные дела, вроде звонка из ближайшего универсама, где подготовили заказ, заставил маму выйти из дома в тот ад, что сжирал кислород у граждан, ищущих отбрасываемые зданиями тени. Тем лучше. У Инги оставалось немного времени на подготовку той самой мины, которой предстояло сегодняшним вечером стать украшением стола за ужином.

Израненный невидимыми оттисками портфель упал на письменный стол, нечаянно сбросив к лежащему посреди комнаты девушки ковру новенький блокнот с изображением Эйфелевой башни. Ничто так явно не показывало возможность Ильяса Каримовича бывать заграницей, как мелкие сувениры, привезённые в Союз без всякого досмотра. В отличие от обычных граждан, к счастью, высших чинов партии не подвергали унизительным экзекуциям, заставляя вскрывать багаж в зоне прилёта аэродрома.

Расстегнув молнию, Нагимова в одно движение стянула по плечам платье из чересчур плотной для сегодняшней погоды ткани. Честное слово, у девушки создалось впечатление, будто бы до этой секунды на неё давила плита весом около тонны — такой тяжёлой становился полушерстяной габардин под действием жары. Скажи сейчас Инга, что нити в её платье, на самом деле, состояли из бетона, и ни грамма сомнений не сумело бы закрасться в голову девушки.

Лёгкий ситцевый сарафан пришёл на смену тяжеловесной школьной форме, хотя, откровенно говоря, обычно Нагимова доставала этот предмет гардероба не раньше июня. Впрочем, обычно солнце над Казанью не пыталось испепелить всех жителей, а потому о какой привычке вообще может идти речь? Едва успела Инга поднять с пола пропитанное духотой платье, как ключ провернулся в замочной скважине дважды, а за дверью отчётливо раздался мамин смех.

— Нет, ну это не серьёзно, — сквозь хохот выдавил папа, войдя в квартиру.

— Я тебе говорю: он купил аж три вазы, и все разбились в чемодане! — мама натурально заливалась, видимо, рассказывая о ком-то, кто лишился целых трёх ваз за раз. — Дочь, мы пришли!

— Танцуй! — громко, слишком отчётливо прокричал отец.

Нагимова просчиталась, опуская конверт с письмом именно сегодня. Как на зло, та Московская делегация первым делом решила посетить недельную культурную программу в кратчайшие сроки — за день, а на такую ответственную миссию, разумеется, никого, кроме Председателя Верховного совета с женой отправить не могли. Ведь ежели какой-нибудь Ильяс Каримович подсуетится, произведёт положительное впечатление, не дай Бог, того и гляди приглянётся важным людям из Москвы. Ну какой дурак своими руками позволит вырвать из-под себя же нагретое местечко? Разумеется, всех возможных кандидатов на главный пост в партии сегодня решили отпустить пораньше, пускай с семьями время проведут, в конце концов, детьми займутся.

— Танцевать? — феноменально талантливо сведя брови к переносице, Инга высунулась из дверного проёма своей комнаты, сразу заметив в руке отца знакомое письмецо, на котором до конца чернила высохнуть не успели.

— Тебе письмо, — он размахивал поводом для чечётки с искренней улыбкой.

— От кого? — А она прикидывалась круглой дурой, словно ей приносили тюки писем стабильно раз в неделю, собирая со всего Союза.

— Ну Ильяс, хватит, — мама ласково забрала у мужа главную ложь в жизни дочери и покачала головой. — Только там обратного адреса нет почему-то.

— Мало ли кто перехватит, — быстрее, чем Нагимова успела придумать недостающую деталь своего плана, бросил отец. — Чего ты стоишь-то? Открывай скорее, интересно же, как там у Володи дела!

— Не наше это дело, — строго отчеканила мама. В её системе координат запросто уживались сплетни относительно знакомых, желание забраться под кожу другим людям, разузнать, на какие барыши те покупали джинсы у фарцовщиков, но вот ворошить внутреннее близких Ольга Владимировна считала форменным свинством.

Инга и сама хотела прочесть вслух те несколько строк, которые диктовала Никите несколькими часами раньше, ведь весь этот спектакль она затеяла исключительно ради удовлетворения родителей. Напиши ей Вова взаправду — ни за что ни единого слова бы не озвучила, оставила для себя каждую запятую, однако конкретно сейчас ей требовалось утолить льющееся с приподнятых уголков губ отца любопытство.

— Марки красивые, — заметила девушка, осторожно разрывая конверт и доставая оттуда письмо, выведенное на её двойном листе в линейку. Она набрала полные лёгкие воздуха, начав читать знакомые строки. — Дорогая Иша, прости, что долго не писал — у нас тут с этим строго.

— Как он тебя назвал? — мама нахмурилась, стаскивая с ушей клипсы.

— Иша, — шикнул папа. — Не перебивай, Оль, читает же!

— Как твои дела? Как учёба? У меня всё хорошо, товарищи подобрались отличные, со всеми успел сдружиться. Не могу много рассказывать, у нас всё проверяют. Постараюсь писать почаще, но там уж как получится, не могу обещать. — Нагимова задержала дыхание, прежде чем смогла выдавить из себя подпись на последней строке, стискивая зубы. Буквы расплывались перед глазами, плавно покачиваясь на волнах вставших слёз. — Твой Вова.

Это оказалось до жути сложным, как если бы девушке пришлось собственными руками разодрать себе грудную клетку, вытащить трепыхающееся сердечко и порвать его в клочья на глазах у изумлённой публики. Не выдержав улыбок отца с мамой, она сорвалась с места, развернувшись, захлопнула за собой дверь в комнату, подлетела к комоду, рывком дёрнула ручку ящика с бельём и швырнула письмо к трём закрытым пачкам капроновых колготок, рядом с бюстгальтером не по размеру. Отчего-то люди любят скрывать свои самые постыдные секреты и деньги ближе к телу, вы замечали? Нагимова захлёбывалась истерикой, считая её невероятным подарком судьбы. Скорее всего, родители приняли рыдания дочери за нахлынувшие чувства, что, конечно, было правдой, но лишь отчасти. Она разрывалась на молекулы в желании никогда не знать, каково это — выть, затыкая вопль ладонью, над ненаписанным письмом.

***

1989-й год

— Не знаю, — Диана вытащила из-под ворота пальто волосы, заглядывая в зеркало, — мне лично не понравилось.

— Ты же сама сказала, что в этом году поедешь, — фыркнула Инга, усмехнувшись себе под нос.

— Поеду! — подруга зыркнула на неё взглядом, который запросто умещал смех и неподдельную злость. — А потом я опять буду чесаться неделю! И вообще, у меня спина болела! Месяц!

— Не придумывай. — Заглядывая Шамгуновой через плечо, Нагимова приподнялась на носочках и поправила съехавшую по лбу шапку.

— Я серьёзно! — взвизгнула девушка, привлекая к ним внимание. — Мне пришлось даже ко врачу идти.

— И что нынче назначают от воспаления хитрости? — Инга ловко подхватила стоящую на лавке сумку, пропуская в раздевалку девчонок из параллельной группы.

— Да ну тебя, — отмахнулась Диана и картинно закатила глаза, рассчитывая без слов показать всё недовольство.

Кто знает, как повернулся бы этот день, не вскинь Нагимова голову, параллельно поправляя перекрутившееся на среднем пальце правой ладони кольцо, подаренной отцом на восемнадцатый день рождения, но она приподняла подбородок и тут же заметила снующего между другими студентами Решетова, который настолько быстро перебирал ногами, что ещё немного и узнал бы боль, пронзающую подбородок при встрече с замызганным следами ботинок полом.

— О, а вот и стража, — Инга лихо схватила подругу за локоть, натурально волоча ту к выходу из института. Всего лишь взгляда хватило Диане, чтобы разобраться, в чём, собственно, дело.

Фарс плетущегося за Нагимовой парня давно перерос из трагедии, оставил за собой шлейф злости, которая накрывала девушку с момента окончания школы и вплоть до середины первого курса. Получая в руки аттестат, счастливо скача по актовому залу под музыку прощания с детством, она и представить себе не могла, что её личный конвой последует по пятам дальше. Никита ведь собирался в МГУ, разве нет? Видать, его очарование высотками закончилось ровно там же, где затерялась идея Инги отправляться на учёбу в столицу.

Сначала она не верила своим глазам, тёрла их до покрасневших белков, увидев в списке поступивших в Казанский Государственный университет того парня, что восхитительно изучил науку ниндзя — находиться рядом, оставаясь незамеченным. Сказать по правде, девушка обращалась к тогдашнему однокласснику с одной-единственной просьбой: написать очередное письмецо от Вовы, которых тот не изволил отправить ни разу. После, обречённо смирившись с необходимостью продолжать видеться с Решетовым каждый божий день, Нагимова принялась изводить себя злостью. Только представьте: она шла в столовую — он следом, она выходила из института — этот туда же, наплевав на собственное расписание. Апогеем стала поездка всем первым курсом на турбазу, когда Никита на голубом глазу заявил, будто бы спать он непременно ляжет в одной палатке с Ингой. Настолько тотального контроля не позволяли себе даже родители.

Разумеется, его подняли на смех все, начиная с девушки и заканчивая парнями с параллельного потока филологического. Даже комары перестали волновать Нагимову, честное слово, стоило очевидной глупости вырваться из несчастного Решетова. Спал он, к слову, в другой палатке, однако провожать девушку до дома не прекратил. Некоторые привычки имеют отвратительно свойство пускать корни, выкорчевать которые не представляется возможным.

— Он больной! — прошипела Диана не то от боли в локте, где цепко схватилась подруга, не то от желания уйти без лишнего внимания.

— Хорошо хоть не буйный, — Инга хмыкнула, вспоминая, как Никита расшиб себе голову аж два года назад.

— Я бы уже давно отхлестала ссаными тряпками, — вполне серьёзно, без всякого проблеска иронии, заявила Шамгунова, выходя под руку с Нагимовой из дверей института.

— Чем? — смех девушки рисковал сдать их Решетову легче пьянчуг, которые тащили в приёмники стеклотару.

— Ссаными тряпками! — ничуть не стушевавшись, повторила Диана. — У меня бабушка так всегда говорит.

— Ладно, я побежала, пока конвоир не заметил потери бойца, — Инга быстро приобняла подругу и натурально понеслась, оставляя привычные прощания врезаться в спину.

За последние два года ей удалось лишь дважды свалить от Никиты. Первый случился на выпускном, когда бедный парень, впервые попробовав груши в ликёре, едва мог стоять на своих двоих. Какое там провожать Нагимову? Чудо, что он сам добрался до дома без увечий. Второй раз небеса подарили девушке счастье в день окончания первой сессии. Их группа, где училась Инга, отстрелялась раньше, а вот преподаватель, принимающий зачёт у Решетова, особенно свирепствовал. Как итог — никаких провожатых, набивших оскомину своей самоотверженностью.

Хотя, стоит отметить, что сам Никита в последнее время старался оставаться тенью, не слишком, что называется, отсвечивать, и в большей степени спасибо за это стоило выказать Диане, появившейся в жизни Инги ровно в первый день учёбы в институте. Они были абсолютными антиподами, даже при учёте похожести внешне, внутренне девушки напоминали два полюса магнита, которые, вопреки физике, притягивались.

Шамгунова запросто подходила под описание девушки, которой дай палец, так она руку по локоть откусит. Возможно, поэтому Нагимова не смогла устоять перед хлёстким очарованием подруги. Их посадили рядом на первой же паре, скорее всего, решив, что девочкам из семей партийных чиновников лучше держаться вместе. Правда, отец Дианы плавал чуть ниже, всего-то первый секретарь райкома. Это тебе не горком и, тем более, не Верховный совет. Вот только в отличие от Инги, подруга нисколько не смущалась золотых серёжек в ушах, не скрывала забитый до отказа заказами холодильник, запросто щеголяла по институту в новеньких туфлях. То, за что краснела Нагимова всю школу, аккуратно приподнимало подбородок Шамгуновой двумя пальцами и позволяло разговаривать с другими чуть пренебрежительно. Когда Диану называли стервой, она широко улыбалась, принимая оскорбление за комплимент.

Должно быть, их притянуло по принципу антиподов, образовав идеальный тандем: одна нарывалась на конфликт, а вторая кланялась в извинениях. Не низко. Так, чуть сгибала шею ради приличия. Ингу восхищало в подруге всё, она ловила каждое слово, впитывала, подобно губке, заставляя себя меняться, не желая выглядеть рядом серой мышью. По этой-то причине Нагимова и уговорила отца подарить ей на Новый год норковую шубу и шапку белого цвета. В подобном сложнее затеряться.

Они не расходились во мнениях практически никогда, разве что единственная тема прорезала между девушками чёткую разграничительную линию — ею был Суворов. Шамгунова с пеной у рта обзывала неизвестного ей парня козлом, вспыхивала за секунду, заметив грусть на лице подруги, если кто-нибудь упоминал Афганистан, взрывалась, стоило Нагимовой рассказать об очередном письмеце, написанном Решетовым. В принципе, её понять можно, кому понравится самолично вытирать слёзы близкого человека? Однако Инга до сих пор не сумела обучить свой язык поворачиваться таким образом, чтобы обхаять парня последними словами.

За два года она вытоптала тропу, где шла сейчас, которая не зарастёт и не запорошится уже никогда. Разбитое сердце сотворило поразительную вещь: оно закалило хребет девушки, не давая тому раздробить все позвонки до единого, и вместе с тем сделало её крайне ранимой. Чем ещё объяснить влажные дорожки, что появлялись стабильно раз в неделю, по средам, когда Инга плелась от коробки до подъезда? Только ранимостью юной души.

Она продолжала ждать, перестав надеяться, разочаровавшись в счастливом совместном будущем. Сложно представить, насколько это тяжкий труд — приходить и слушать о своей ненужности. Вова ведь писал родителям, Инга это точно знала по рассказам Марата, выкраивал время и силы черкнуть пару строк родным, тогда как для неё в его расписании места не находилось. А она всё равно упрямо заворачивала за угол, слушала короткие пересказы младшего Суворова, благодарила и шла домой, украдкой стирая растёкшуюся по нижнему веку тушь.

Подходя к месту, где всегда возвращалась знакомая в рёбрах резь, сотканное из ошмётков сердце принималось биться с бешеной скоростью. Волосы на затылке приподнимались, по спине узкой линией проходился холод, дыхание прыгало по невидимым ступеням. Нагимова привыкла к реакции своего организма, но отчего-то постоянно пугалась, как бы не упасть замертво от тахикардии или чего похуже. Умереть молодой в её планы не входило. Во всяком случае, перед смертью она хотела хотя бы раз увидеть Суворова своими глазами, убедиться, что он вернулся домой целым и невредимым.

По привычке остановившись, Инга выдохнула дважды, пуская облако пара перед лицом. Ей требовалось некоторое время на подготовку, прежде чем за спиной окажется осточертевшая будка. Буквально на секунду прикрыв веки, девушка решила раз и навсегда покончить с глупым паломничеством, прекратить, наконец, выставлять себя круглой идиоткой, таскающейся на сборы так, будто бы пацаны собирались ради её персоны. Три коротких шага — и Нагимова вышла туда, откуда обычно уходила со всхлипами.

Странное ощущение, будто бы сейчас, вот буквально через минуту или около того, всё разом закончится. Её бесконечные приходы сюда, попытки слиться с искристым снегом за спиной, который примяли десятки кед и кроссовок совсем не по погоде, робкий оклик парня, вечно корчащего недовольную мину, когда она стояла возле незамысловатой постройки со звучной надписью «Слава КПСС». Вот только сейчас она поймает его взгляд, покажет глазами, мол, подойди на пару слов, и всё закончится. Правда, девушка так думала каждую среду, приходя около четырёх часов дня к коробке за девятнадцатым домом уже второй год. А это «всё» никак не заканчивалось.

Хруст под подошвой её относительно новеньких сапог заглушали выкрики парней, толпившихся чуть поодаль в кругу, как если бы им резко приспичило водить хоровод. Инга поёжилась, вспоминая свой первый приход сюда. Как стояла ровно на этом же самом месте, надеясь одновременно быть достаточно видимой, чтобы нужный ей парень смог разглядеть жмущуюся к кирпичной кладке девушку, и вместе с тем не привлекать лишнего внимания. Поразительно: тогда, два года назад, её одежда выделялась куда сильнее, хотя бы из-за контраста белого полотна на земле и чёрной дублёнки, однако именно стоя в сливающейся со снегом белой норке Нагимова становилась кляксой, пятном, мимо которого пройти невозможно.

Сказать по правде, не было в ней ничего особенного. В Инге, разумеется, шуба-то, пожалуй, на всю Казань являлась единственной в своём роде. По тротуарам, спеша на учёбу или работу, сновали сотни подобных ей девушек, перепрыгивали через подтаявшие комья смешанного с грязью снега, превратившегося в месиво, удобнее перехватывали конспекты. Сними с Нагимовой белую норковую шубу, шапку из того же зверька, избавь от помпезной оболочки, и всё. Но ей повезло — едва ли кто-то бы решился стаскивать мех с дочери члена Президиума Верховного Совета ТАССР.

— Марат, — чуть хрипло, стесняясь, прикрикнула Инга, собрав всю волю в кулак. Ей достанется за этот вскрик, Суворов однозначно шипяще напомнит, сколько раз он просил смиренно дожидаться его, вот только она никогда не умела долго топтаться на одном месте.

В голове раздался щелчок, а после всё заполнилось вакуумом, словно разом лопнули все до единой извилины, создавая субдуральную гематому, после образования которой только в гроб. Глаза застлала странная пелена. Не слёзы, вовсе нет, скорее нечто, напоминающее бельмо. Обхватив пальцами запястья, Инга отшатнулась, встретившись глазами с тем, вокруг кого столпились парни, стоило ему повернуться на оклик.

Его армейский бушлат был на размер больше, чем стоило, над верхней губой — усы, появившиеся, видимо, в Афганистане, ибо уходил он без них. Громадный рюкзак за спиной имел все шансы свалить Нагимову с ног, решись она примерить аксессуар. Знакомая широкая улыбка, обещающая обязательно счастливое будущее, прямо как раньше плясала на его лице, однако медленно исчезала с каждой секундой игры в гляделки. Он изменился. Она, впрочем, тоже. Когда Вова уходил в армию, на его плечах болталась телогрейка, а Инга прятала заледеневшие пальцы в карманах купленной отцом в Москве дублёнки. Теперь же парень нервно поправил ворот казённой форменной куртки, тогда как девушка, в свою очередь, с заметной дрожью стряхнула с рукава белоснежной шубы несколько упавших снежинок, совсем невидимых глазу.

Все эти два года Нагимова жила от среды до среды, лишь тихонько надеясь, что Суворов-младший не сообщит ей ужасную весть о похоронке, бездушно брошенной в почтовый ящик. На её месте стоило бы радоваться: тот, о ком она рыдала ночами, умоляя Бога забрать всё, лишь бы Вова вернулся живым, стоял в паре метров от неё. Только отчего-то Инге совсем не хотелось улыбаться. Резко развернувшись, девушка со всех ног понеслась к своему дому, концентрируясь на звуке хрустящего снега под своими ногами и умоляя гематому достаточно сильно надавить на мозг. Говорят, с такими увечьями долго не живут. Нагимова рассчитывала на быструю смерть.

Рвущийся наружу рёв перекрывал дыхание, не позволял Инге хотя бы попытаться выторговать себе лишние пару минут на белом свете. Волосы лезли в лицо, когда она встречалась с сопротивлением воздуха, но девушка продолжала упрямо бежать домой, туда, где ей позволено заорать во весь голос, выплюнуть всю злость. Сейчас, увидев своими глазами абсолютно точно живого Суворова, Нагимова в полной мере испытала гнев. Ей казалось, будто бы она вовсе не ощущала его, однако теперь она выяснила, что злость просто настаивалась, как чайный гриб в пятилитровой банке под марлей, доходила до нужной концентрации. О, она дошла! Вид его улыбающегося лица поднёс к ненависти Инги зажжённую спичку, спалил к чёртовой матери фитиль и принялся с наслаждением наблюдать за поочерёдно взрывающимися бомбами внутри девушки.

Она плевать хотела, что о ней подумает мама, когда влетела в квартиру, хлопнув дверь до дребезжащих петель. По счастью, дома никого не оказалось, иначе Нагимовой пришлось бы совершенно неубедительно врать, будто ничего не произошло. Стащив с плеч шубу, она швырнула ту на тумбочку у входа, откуда слетел флакон «Красной Москвы» и лишь чудом не разбился вдребезги. Шапка отправилась туда же, где уже поблескивал от растаявших снежинок белый мех. Инга стягивала сапоги, зачерпывая ртом воздух, параллельно пытаясь усмирить свою истерику, но вот парадокс: чем активнее девушка старалась перехватить право здраво мыслить, тем сильнее гремели взрывы внутри.

Ворвавшись в ванную, Нагимова рывком выкрутила на максимум вентиль холодной воды и осмелилась сделать то, на что едва хватило сил. Она посмотрела в зеркало. Взъерошенная, с раскрасневшимся лицом, исписанным зигзагообразными чёрными линиями, абсолютно безумная в своей ярости. Стук трёх золотых колец о раковину заглушала хлещущая вода, которая каплями отскакивала и рикошетила в лицо Инге. Её колотило, как при ознобе, когда температура на градуснике зашкаливала. Ощущалось это ровно так же. Девушка горела, рассматривая через отражение сумасшествие в своих осколках безоблачного неба.

Неизвестно, насколько давно разрывался домашний телефон. Возможно, последний час, просто Нагимова не сумела расслышать трель сквозь вакуум злости. Набрав в неуправляемые ладони талый снег, что бил из крана, она умылась. Легче не стало. То же резкое движение руки в обратном направлении закрутило вентиль до упора, оставляя Ингу наедине с отвратительным звуком ждущего на другом конце провода звонящего. По-хорошему, ей не стоило поднимать трубку, мало ли у Вовы возникло желание спустя два года услышать голос девушки, но с другой стороны, если это решил позвонить он, она хотела высказать всё сидящее на лоскутах разорванных органов ему лично. Хотя бы по звуковым волнам.

— Да? — рявкнула Нагимова, обрывая очередной виток трели.

— Привет, это я, — Решетов говорил вкрадчиво, видимо, испугавшись её голоса. — Я тебя потерял, нас на паре заде...

— Ты что-то хотел? — не размыкая челюсти, Инга пыталась удерживать за зубами злость.

— Если ты сегодня пойдёшь куда-нибудь, я тебя могу провод... — Она закончилась, когда Никита решил напомнить, по какой причине принялся таскаться за ней каждый день. По незнанию парень надавил на раскуроченные кости, получив в ответ настоящий вопль.

— Не надо меня больше провожать! — заорала Нагимова, не совладав с собой и окончательно сдавшись, подняв вверх белый флаг капитуляции перед истерикой. — Всё, Вова вернулся, не надо меня никуда провожать!

То, с какой силой Инга вернула трубку на место, должно было вырвать Никите перепонки, если он не успел отодвинуть трубку от уха на приличное расстояние. Стоя у подвесной полки, сжимая пальцы на красном пластике телефона, девушка вдруг завопила в потолок. Хрипела, кашляла от попадающих в горло слёз, а потом опять сначала. Из всего её ора отчётливо выделялось слово «ненавижу», адресатом которого стал человек, два года назад вызывавший у Нагимовой зуд, когда порхающие бабочки задевали крыльями стенки брюшной полости. Теперь на том месте их полёта зияла громадная дыра, невидимая человеческим глазом.

Лучше бы он умер. Лучше бы никогда не возвращался. Лучше бы он нашёл хотя бы пару минут свободного времени, написал ей жалкое письмецо, где самыми отвратительными словами рассказал бы, как нашёл себе другую или нечто вроде того. Наверное, при таком раскладе Инга сумела бы сейчас хотя бы не срывать глотку, крича слова ненависти в люстру с хрустальными каплями.