Ненаписанные письма

— А ты что? — Диана слушала так внимательно, словно Инга пересказывала ей просмотренный накануне кинофильм.

— Убежала, — пожав плечами, без утайки ответила девушка. — Дома белугой часа два выла, пока родители не пришли.

— Ну и урод! — Это звучало, как клинический диагноз, который не требовал дополнительного сбора анамнеза.

— Всё, не хочу про него говорить, — проворчала Нагимова и поправила шапку, взбивая слежавшийся в сумке мех.

Она знала, что в пяти шагах сзади перебирал ногами Решетов, видимо, решивший, будто девушка наврала ему про возвращение Суворова. Слишком уж часто Инга говорила неправду, если дело касалось Вовы. Но после бессонной ночи её едва ли интересовало присутствие Никиты, а потому, раз ему хотелось плестись следом — пускай. В конце концов, насильно его никто не принуждал.

— Погоди, — Диана схватила подругу за рукав, останавливая на выходе из института, — это не по твою душу?

— Явился, — с нескрываемой злобой процедила Инга.

Разумеется, по её, кого ещё могли встречать возле лестницы университета в солдатском бушлате? Он выглядел неправдоподобно хорошо, намного лучше, чем в её нечётких снах, когда девушка старалась подольше держать глаза закрытыми, только бы образ Суворова не растворился вместе со звоном будильника. Переминаясь с ноги на ногу, он выискивал взглядом среди выходящих кого-то конкретного, и вряд ли этим человеком был Решетов.

— Я тебе вечером позвоню, — выдала на одном дыхании Нагимова, сразу ускорив шаг. Ей требовалось уйти раньше, чем подруга начнёт взывать к разуму.

Они смотрели друг на друга неотрывно, ища в таких знакомых глазах связующие нити, которые просто обязаны тянуться спустя два года разлуки. В его карих радужках кружило непонимание вперемешку со стыдом, в её — плавно раскачивающаяся ярость. На кончике языка принялись собираться все известные Инге оскорбления, а в подушечках пальцев покалывало желание влепить пощёчину, обязательно проехавшись золотыми кольцами по линии челюсти.

— Ну, привет, — хмыкнул Вова, сразу заглянув девушке за плечо, когда та остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Смотрю, провожатые не меняются.

— Я отличаюсь привязчивостью, — она натурально выплюнула ехидство.

— Привет, Вов, — раздалось блеющей интонацией из-за спины Нагимовой.

— Для тебя я Владимир Кириллович, чушпан, — Суворов ответил однозначно не ей, хотя смотрел точно в глаза. — Ты бы шёл домой, а то мало ли, какие напасти случаются. Пацаны говорят, недавно на соседней улице одному чушпану ни за что нос поломали.

— Прекрати! — оборвала надоедливый спектакль Инга, однако её слово весило куда меньше, раз Никита пробежал быстрее, чем она успела моргнуть. — Зачем пришёл?

— Поздороваться по-людски, — из его голоса моментально улетучился этот налёт власти, оставив только серьёзность.

Вчерашняя истерика отголосками раздалась в болезненном смехе девушки. Большей глупости трудно представить.

— Иш, я понимаю, ты обиделась, — начал Суворов, но осёкся на середине фразы, заметив, как смех Нагимовой перерос в немой оскал.

— Обиделась? — она переспросила, слегка нагнувшись ближе, словно звук исказился на таком крошечном расстоянии. — Два года. Два года я ждала от тебя письма, каждый день проверяла почтовый ящик, рыдала вечерами, потому что ты не нашёл времени написать мне хоть строчку.

— Я понимаю, — опустив голову, Вова выглядел недостаточно раскаявшимся. Его понурый вид не уравнивал на чаше весов весь объём пролитых девушкой слёз.

— Ты ничего не понимаешь! — практически крикнула Инга. — Я, как последняя дура, таскалась на коробку, чтобы узнать, что тебе на меня плевать!

— Думаешь, мне хорошо было? — Он встрепенулся, смотря так, будто они замеряли уровень боли друг друга, и Суворов планировал проиграть хотя бы не в сухую. — Ну, написал бы я тебе, а через минуту меня положили, лучше бы было? Письма от покойника получала когда-нибудь?

— Да, лучше! — Не совладав с собой, не успев до конца понять, откуда пошёл этот импульс, Нагимова закричала на весь двор перед институтом, привлекая внимание. — Я тебя ждала, постоянно ждала!

— Маленькая моя... — Суворов успел сделать всего один крохотный шаг, и она отшатнулась от него, будто от прокажённого смертельной хворью.

— Не смей меня так называть, — помотала головой Инга, испугавшись этой фразы, сказанной им с той же нежностью, которая звучала лучшей в мире мелодией для девушки два года назад. Впрочем, ничего не изменилось: она по-прежнему была готова записывать его голос на кассету и слушать до зажёванной плёнки.

То, что зачерствело, покрылось за эти два года твёрдой корочкой, в момент размякло от сказанного Суворовым и превратилось в податливый, разогретый пластилин. Нагимова готовилась к их встрече с того момента, когда загибалась рядом с остановкой, однако на деле выяснилось: к пепелищу в области сердца подготовиться невозможно.

— Больше никогда сюда не приходи, — продолжая мотать головой, она пятилась, рассчитывая унестись как можно дальше. Желательно, так далеко, чтобы его голос заплутал по дороге.

Возможно, он успел сказать ещё что-нибудь, что поглотил хруст снега под ногами убегающей прочь Инги. Она не хотела знать, набрался ли Вова наглости для ещё одной чуши, по типу тех жалких объяснений, которые абсолютной импровизацией вылетели раньше. Вообще, строго говоря, девушка была бы счастлива не слышать ничего от него. Пустой почтовый ящик оказался невообразимо красноречивым.

В отличие от вчера, Нагимова бежала домой без слёз, не ощущала в гортани свою старую подругу — истерику. Прошлым вечером и ночью они перевели вместе так много времени, что обеим требовалась передышка, чтобы спустя время встретиться вновь, жадно делясь последними сплетнями. Да, разумеется, Инга поведает ей про этот его приход, про опущенные в носки кирзачей глаза, однако рассказу следовало хорошенько настояться, обрасти достаточным количеством нарывов. По неведомой причине истерика обожала выдавливать из девушки гной вместе с ором и рыданиями.

Как на зло, Нагимова пробегала мимо всех тех мест, что теперь навсегда стали частичками их истории, словно разбросанные по городу детали пазла. Комиссионка с большими окнами в пол мигом вернула Ингу в день, когда Вова впервые решил её проводить до дома после школы. Тогда он признался в своих чувствах, которые из сегодняшнего дня ощущались ложью мирового масштаба. Казалось, мозг издевался, подкидывал картинки, не имеющие ничего общего с реальностью, ведь тот парень, дарящий ласковые поцелуи на виске Нагимовой, остался только слабым фантомом в воспоминаниях. Нечто схожее с затёртой до дыр фотокарточкой, где непонятно, какой именно человек запечатлён на снимке. Быть может, в отражении комиссионки позади Инги стоял вовсе не Вова.

Завернув к своему дому, она припомнила чересчур много. Слайды, напоминающие кадры диафильма, сменяли друг друга с умопомрачительной скоростью. Здесь он осторожно подтягивал воротник её дублёнки, пряча девушку от стужи, здесь они украдкой целовались на прощание, до последнего переплетая пальцы, словно воровали у жизни прикосновения. И во дворе особенно отчётливо слышался его голос, произносящий «Маленькая моя», как заклинание. Как что-то такое, от чего рассудок мутился, переставал трезво оценивать ситуацию.

Нагимовой хотелось видеть эти отношения ясно, без ярко-розовых пятен очков. Если взять их с Вовой, разложить на молекулы, каждую просмотреть под микроскопом, каков итог? Она — вечно плачущая над стопкой писем, которые спрятаны в ящике комода. Он — с виноватым видом, пытающийся объяснить ей свои последние два года. Нет, конечно, Инга и раньше прекрасно понимала: ему нелегко там, на войне, по телевизору постоянно показывали перебинтованных бойцов, возвращающихся из Афганистана, но только это ни капельки не отменяло её собственной боли.

Поднявшись в квартиру, где до сих пор пахло сбивчивым поцелуем у письменного стола, девушка аккуратно повесила на плечики шубу, не забыв стряхнуть с той растаявшие снежинки, натянула шапку на пустую банку и ровно, практически по линейке, поставила сапоги. Невыносимое чувство усталости давило на Нагимову, портило вышколенную осанку и делало сутулой обычно прямую спину. Редко она ощущала себя настолько вымотанной после ерундовой беседы. Впрочем, едва ли разговор с Суворовым мог соотноситься с подобным описанием.

Его вид у входа в институт отнял у Инги половину сил на сегодня. Речь Вовы забрала ещё четверть, а последнюю частичку, оставленную жизнью будто в насмешку, отобрали виды всех тех мест, мимо которых неслась девушка. Усталость прибила её к кровати прямо в свитере и купленных парой месяцев раньше варёнках, надавила на веки, приказывая Нагимовой оказаться в безопасности — во сне. Там не существовало боли, за исключением снов с участием Суворова, туда не проникали залпы разрывающихся внутренних органов, на той стороне существования попросту отсутствовал привкус жжёной плоти на кончике языка. Прямо как в детстве на тихом часу, Инга широко зевнула и обняла себя, поддаваясь давящим векам.

Калейдоскоп сновидения показывал сюрреализм в худшем его проявлении. Эдакая вариация на тему «Алисы в Стране чудес» Кэрролла. Эта книга, к слову, покоилась за батареей, где предшествующие Солженицын, Набоков и Пастернак успели полежать аж по два раза. Нет, Пастернака официально разрешили лет десять назад, однако отец девушки всё равно настаивал лишний раз осторожничать. Так вот в этом сне девушка переступала через выползшие наружу корни вековых деревьев, перепрыгивала через удивительного вида грибы, размером с откормленного хряка, разглядывала вдалеке хоккейную коробку, поразительно похожую на ту, что стояла за девятнадцатым домом. Но, пожалуй, самое важное скрывалось не в картинке, а в звуковом сопровождении сна: куда бы ни пошла Нагимова, через что бы она не переступала, всюду за ней брёл голос Суворова. Может быть, он продолжал звучать в её голове.

Она плакала, подтягивая варёнки повыше, лишь бы ни в коем случае не испачкать их мхом, и продолжала идти в неизвестном направлении, спасаясь от вездесущего «Моя маленькая». Даже тут, на другом конце реальности, Вова изводил её, точь-в-точь так же, как делал это все последние два года. Не появлялся в действительности, не позволял коснуться себя, зато планомерно измывался над девушкой, когда-то вверившей ему своё наивное сердце.

— Дочь, — прорываясь сквозь голос парня, позвала мама, — тебя к телефону.

— Мне ко второй паре, — проворчала на автомате Нагимова и недовольно сморщила нос, прячась по подбородок в вороте свитера.

— Диана звонит, — мама ласково трясла Ингу за плечо, пытаясь разбудить как можно мягче. Она никогда не была сторонником включенного света, который бы продирал сетчатку глаза, или поднесённого к уху будильника.

— Я потом поем, — крутясь, девушка постепенно приходила в себя, соединяя бессвязный бред своих ответов с поглаживающей плечо мамой. Наконец, спустя долгие пять секунд, Нагимова нехотя приоткрыла один глаз. — Диана висит, да?

— Надеюсь, она просто стоит, — рассмеялась Ольга Владимировна.

Противное ощущение дневного сна набило ватой всё тело, вшило металлические нитки в одежду, отчего та чувствовалась тяжелее, чем когда-либо. Растирая заспанные глаза кулаками, так, чтобы ни в коем случае не размазать тушь, Инга широко зевала и шаркала ногами по полу к подвесной полке в коридоре.

— Алло? — привалившись к стене, с зевком произнесла девушка.

— Ты спишь там? — Диана, видимо, задохнулась от подобной наглости — давить кровать в половину восьмого вечера. Это она ещё не знала, во сколько подруга свалилась в дрёму. Так бы вообще скандал закатила на почве бездумной траты лучших лет жизни.

— Нет, — ложь Нагимовой вышла паршиво, учитывая целую цепочку зевков. — Чего хотела?

— Во-первых, узнать про этого козла! — начала Шамгунова с заметным раздражением. — Во-вторых, позвать тебя в кино. Я уже билеты купила.

— Что за фильм? — Само собой, рассказывать при накрывающей на стол маме о появлении Суворова девушка не собиралась.

— Ой, какая-то там девочка, — на фоне голоса Дианы зашуршала бумага, создавая искусственные помехи. — Во, «Интердевочка» называется. Через полчаса сеанс в «Октябре».

— Ну, пошли, — Инга постаралась незаметно сглотнуть слюну, будто бы взявшая паузу череда воспоминаний не вернулась вновь.

— Тогда у входа через двадцать минут! — протараторила подруга и сразу положила трубку, оставив после себя противный писк и короткие гудки.

Чёртов «Октябрь» тоже числился там, в её личном списке мест, связанных с ними. Два с небольшим года назад Вова повёл Ингу смотреть «Курьера», а после она робко поцеловала его в жёлтом свете фонарного столба. Весь город теперь был соткан из сувениров прошлого, смахивал на лоскутное полотно разных отрезков времени, когда слёзы на глаза наворачивались исключительно по радостным поводам.

— Мам, я в кино, — бросила себе за плечо Нагимова, влетая в ванную.

— Хорошо, — мама крикнула, перебивая шум полившейся из крана воды. — Тебе на столе оставить ужин или сейчас поешь?

— Когда вернусь! — отвечать и чистить зубы одновременно оказалось задачкой не из простых, но Инга справилась. Трудности этого порядка она решала с невероятной лёгкостью, куда сложнее обстояли дела с проблемами разорванной его «Моя маленькая» селезёнки.

Она отлично отдавала себе отчёт в том, что делала сейчас — сбегала, неслась на встречу, где большая часть её мыслей будет занята пустым трёпом ни о чём, где пару раз проскользнёт вопрос о человеке, раскурочившем всё её нутро, однако глобально станет на пару часов полегче. Это как прикладывать к сломанной ноге замороженную курицу: кости не срастутся, зато сможешь перестать взвывать от торчащей наружу коленной чашечки.

— Смотрите там, аккуратнее, — стараясь быть громче вещающего из телевизора Листьева, сказала мама, когда Инга набрасывала на плечи шубу.

— Будет сделано! — девушка хихикнула и стащила с банки шапку. — Всё, я убежала!

Получалось. Господи, у неё так хорошо получалось изображать беспечность, словно умение притворяться довольной жизнью вросло в кости, заменяя собой кальций. Нагимова перепрыгивала через ступени, спускаясь по лестнице на улицу, ловила на ладони падающие с неба снежинки по пути к кинотеатру, улыбалась хмурым людям, что шли навстречу. Спроси кого из этих прохожих, счастлива ли Инга, и они, незадумываясь, кивнули бы головами. Вот разве что ступени эти относили девушку в вечер их первого похода в кино, а снежинки напоминали радиоактивный пепел, который плотным слоем осел на рёбрах.

Она размахивала руками, улыбаясь настолько широко, насколько могла, увидев рядом с кинотеатром Шамгунову. Внешний вид подруги едва не вытянул из Нагимовой вымученный вздох: даже при учёте шубы с шапкой да кольцах на пальцах, заспанное лицо не шло ни в какое сравнение со свежим макияжем. Диана явно накрасилась заново, как делала это всегда, прежде чем второй раз за день выйти из дома.

— Тебя комбайн переехал? — шутливо осматривая Ингу, подруга дольше всего задержалась взглядом на торчащих во все стороны перепутанных волосах.

— Поезд, — рассмеялась девушка. — Про что кино будем смотреть?

— Мама сказала, про валютчиц, — Шамгунова поиграла бровями, словно они шли не на киносеанс, а на практический урок проституции. Мало ли, куда дорожка заведёт в будущем. Стоило ко всему подготовиться. — Про вояку своего расскажешь?

— А нечего говорить, — взяв под локоть девушку, на которую не оборачивался лишь ленивый или слепой, Нагимова размеренно шла ко входу в кинотеатр, где парой лет раньше узнала чувство трепета перед первым свиданием. — Как он сказал: «Пришёл поздороваться по-людски».

— Ты шутишь? — Её прожигающий взгляд зудом разошёлся по щеке Инги, до того абсурдным был предлог Вовы.

— Если бы, — фыркнула девушка. — Не хочу про него! Вернулся и вернулся, мало ли таких ещё будет!

Главным, ценнейшим качеством Дианы смело можно назвать не острый языке, не внешнюю привлекательность, чего хватало в избытке, а умение вовремя замолчать. С ней Нагимовой делалось легче, она просто находилась рядом, создавая какое-то облако спокойствия, что ли. Существует такой тип людей: идеальные собеседники молчания. Когда другие заполняли пустоту безудержным, порой неуместным трёпом, Шамгунова лишь улыбалась, и от этого шли волны всего на свете, от понимания до принятия.

Молча, Диана всучила подруге, зажимающей в пальцах два номерка гардероба, билет. Так же, не обмениваясь глупыми новостями, они вошли в зал, заняли свои места. Быть может, на этой почве взошла крепкая девичья дружба? На том, что немая поддержка — куда важнее пустых приободряющих слов? Как знать.

Впервые, пожалуй, со времён «Курьера» Инге действительно было интересно происходящее на большом экране кинозала. Даже несмотря на то, что фильм шёл неимоверно долго, по ощущениям точно больше пары часов, а количество смененных девушкой поз давно перевалил за пару десятков, она не могла оторваться от закрученного сюжета, по сути, ужасающей в своей честности драмы простой советской девчонки.

Сколько их таких было? Тех, кто пытался вырваться из жалкого волочения жизни в Союзе, мечтал уехать отсюда куда подальше и никогда в страшном сне не вспоминать очереди за выброшенной на прилавок морской капустой? Сотни? Тысячи? Честно признаться, Нагимова понятия не имела. Ей-то повезло родиться в семье, для которой достать сервелат — всё равно, что чихнуть. Но в последний год она всё чаще начала задумываться о мире по ту сторону Советского занавеса.

Инга не знала таких «Тань», какая в эту минуту выходила замуж за инженера Эдварда из Швеции. Догадывалась, конечно, примерно представляла их громадную россыпь по всем республикам, вот только знать наверняка и предполагать — разные вещи. Зато она прекрасно понимала другое. Отдыхая летом с родителями в Югославии, девушка познакомилась в очереди музея с парой иммигрантов из Союза. Они рассказывали какие-то обыденные вещи: как регулярно таскались в Болгарию, потому что там очень красивые пляжи, как ходили утром за свежими булочками в пекарню неподалёку от дома, как покупали в магазинах джинсы. То, с какой свободой эти новые знакомые перебивали друг друга, пошатнуло в Нагимовой незыблемую уверенность обязательного светлого будущего на родине. Здесь таких свободных несколько лет назад запросто сажали за решётку, обвиняя в чрезмерном вольнодумии.

Поэтому Инга отлично понимала Таню, жаждущую свалить за бугор, выйти замуж за первого попавшегося клиента, оказавшегося достаточным идиотом, чтобы влюбиться в проститутку. Нежелание жить в стране, где тебе на регулярной основе врали про коммунизм, который вот-вот наступит, возобладало над примитивной мечтой чистой и светлой любви. Нагимова оглядывалась по сторонам, всматривалась в лица людей рядом с собой, пытаясь понять, все ли видели то же самое, что и она — историю абсолютно несчастной, перемолотой великими идеями партии девушку. Судя по лицу Дианы, как минимум один человек в этом зале разделял чувства Инги.

— Зато для неё всё кончилось, — прошептала девушка на ухо подруге, когда загорелся свет после финальных титров.

— Я тоже об этом подумала, — Шамгунова кивнула, всхлипнув.

Не успев сделать шаг, Нагимова наткнулась взглядом на того, кого ей осточертело наблюдать на еженедельных собраниях комсомола. У этого парня имелось странное тяготение к дурацким шерстяным пиджакам поверх водолазки. Причём независимо от времени года или погоды за окном, Коневич постоянно одевался одинаково. В турпоход летом и то припёрся с закрытым горлом! Разумеется, его цепкие глаза моментально выхватили двух знакомых девушек, будто он сканировал зал ежесекундно, отыскивая, к кому бы прицепиться.

— О, какие люди! — натурально завопил Денис, пробираясь к подругам с рядов выше. — А чего на собрании сегодня вас не видел?

— У меня голова болела, — Инга соврала быстрее, чем успела подумать.

— У меня тоже, — подхватила Диана.

— Тогда не надо обижаться, когда я в личные дела докладные подошью! — О, он упивался возможностью портить характеристики, об этом судачили все. Количество невыездных благодаря Коневичу росло в геометрической прогрессии, если у него имелись достаточные рычаги.

— А про фарцу свою написать не хочешь? — Шамгунова сориентировалась молниеносно, нагло приподняв подбородок и заглянув парню в лицо. — Почём варёнки нынче?

— Семнадцать рублей! — прошипел Денис.

— В прошлом месяце же двенадцать было, — нахмурившись, Инга вспоминала, как собственными руками отсчитала парню ровно эту сумму за пару новеньких американских джинс, вываренных с белизной.

— Подорожали! — он пытался держаться, однако выходило скверно. Глаза бегали от лица одной девушки к другой, ноги переминались на месте, а пальцы выгибались в совершенно неестественное положение. Из них троих только Дениса не отмазали бы родители от позорной приписки в личном деле, и каждый это прекрасно понимал. — Чтоб на следующей неделе были на собрании! Обе! — взвизгнув на последнем слове, Коневич развернулся и практически выбежал из зала, получая громкий смех Шамгуновой в лопатки, будто она швырялась дротиками.

— Вот же придурок, — тихо заметила Диана. И спорить с ней было довольно затруднительно.

Из всех людей, которых довелось видеть Инге на собраниях комсомола, Денис занимал безоговорочное первое место в конкурсе на самого невыносимого придурка. Порой девушка не понимала: он такой идейный или просто хотел выслужиться перед всевидящим оком партии? С одной стороны, этот парень рвал глотку на импровизируемых пленумах, шумел до головной боли всех собравшихся, а с другой спокойно торговал подпольной джинсой, загребая себе в карман громадные по Советским меркам бабки.

Положа руку на сердце, стоило признать: Нагимова и сама не чуралась лишний раз прикупить забугорные шмотки через Коневича, принося ему в ладони хрустящие купюры.

— Когда-нибудь его схватят, — спускаясь к выходу из зала, размышляла Диана. — Я тебя уверяю, рано или поздно всю его лавочку прикроют.

— Думаешь? — Честно говоря, Инга сомневалась. Денис сумел выстроить настоящий фарцовочный цех. Однажды подругам довелось побывать в нём, и то, что они увидели, убеждало Нагимову в высоких покровителях парня. Ну, не мог он воротить настолько крупные дела под носом милиции, оставаясь непойманным.

— Надеюсь, — хихикнула Шамгунова.

Схвати Коневича с мокрыми после варки джинсами какой-нибудь лейтенант, мир стал бы чище. Как минимум, никто не орал бы на собраниях, не вышвыривал людей из комсомола за грязь на ботинках, не мариновал школьников и студентов в кабинете до заката солнца. Денис входил в категорию людей, которые вонзали зубы в довольно местечковую власть, высасывая все преференции до последней капли. Скорее всего, он получал неистовое удовольствие, назначая народный суд над кем-то неугодным.

— Ты домой? — спросила Диана, когда тучная женщина в гардеробе, кряхтя и возмущаясь себе под нос, выдала девушкам верхнюю одежду.

— Ага, — Инга натягивала шапку, замечая, с какой невероятной завистью гардеробщица оценивала её меха. Не считывать озлобленность было невозможно, уж чересчур ярко наливались кровью лица тех, кто жил от получки до получки, даже не рискуя мечтать однажды облачиться в норку.

— Я с тобой пройдусь, — нежно улыбнулась подруга и осторожно вытащила из-под ворота шубы Нагимовой спрятавшуюся прядь.

На улице разговоры тоже казались лишними, только портили музыку зимнего вечера. Пушистый снег под ногами девушек обретал очертания их следов, снежинки острыми краями гладили щёки, холод кусал нос. Город постепенно укрывался одеялом, готовясь ко сну, взбивал подушку сугробов, тихонько напевал колыбельную подвывающим ветром. Всё выглядело и звучало умиротворённо, пока где-то вдалеке Нагимова не расслышала гогот парней. И наверное, окажись на месте подруг Решетов, его курс резко изменился бы, однако все знали: пацаны девчонок не трогали. Кодекс чести не позволял здоровым лбам докапываться до тех, у кого кулак сжимался большим пальцем внутрь.

Она замерла, будто вкопанная, напомнила застывшую снежную бабу посреди школьного двора. Остановившись в арке, ведущей к своему дому, Инга вдруг схватилась за рукав пальто подруги, натурально пригвождая ту рядом с собой. Дальше ноги девушки идти попросту отказались. Разумеется, ей стоило подумать об этом чуть раньше, когда заливистый смех компании парней, что разносился эхом на весь двор, долетел до ушей, а не сейчас. Поднапряги Нагимова мозги, отвлекись от разглядывания редких окон с зажжённым в них светом, она бы обязательно сложила элементарный пример. Никто, кроме них, не мог вести себя здесь так шумно.

Идущий навстречу в кругу приятелей Вова тоже замер. Даже ладонь с зажатой в пальцах сигаретой остановила свой ход примерно в сантиметре от губ. Они смотрелись по-идиотски, как если бы забились на стрелку, но оказались неготовыми увидеть на противоположной стороне поле боя соперника, которому были готовы сдаться до начала драки. Инга не дышала, клубы пара успели рассеяться перед её лицом, тогда как новые не формировались. Цепляясь пальцами за шерстяное пальто подруги, Нагимова тщетно спасалась от своего самого жуткого ночного кошмара, вышедшего на прогулку перед сном.

— П-привет, Марат, — хрипло выдавила из себя девушка, переведя взгляд на единственного приятного ей человека. Впрочем, он не ответил, промолчал вместе со всей сворой.

— Вы расскажите, — Вова моментально переменился в лице, на смену оторопи пришла злость, недобро сверкнувшая в карих радужках. Парень практически заорал, обращаясь к товарищам, будто хотел собрать мнение со всего двора, — есть что ловить? Девчонок много в ДК?

— Полно! — загоготал пацан в кожаной куртке по правую руку от Суворова.

— Ну, щас посмотрим, — он показательно громко рассмеялся, наконец, двинувшись вперёд, тогда как Нагимова безуспешно проталкивала воздух в лёгкие и не шевелилась.

Нестройный, чуть вразвалочку шаг, будто бы показывающий крутость всех вместе и каждого в отдельности, заставил Ингу внутренне поёжиться. Когда эти пацаны носились за мячом по занесённой снегом коробке их вид вызывал лишь улыбку, зато в полумраке арки девушка отчётливо поняла, откуда появлялся тот животный страх в приоткрытых губах Решетова по средам. Они действительно выглядели пугающе.

Особенно Вова. Может быть, всё дело в отношении Инги к нему, в том, что она знала, какой родной бывала улыбка в жёлтом свете фонарного столба у двери её подъезда? Его вцепившийся в девушку взгляд веял жутким холодом, пронзал насквозь, вшивал в мягкие ткани свинец, и Нагимова физически ощущала угрозу. Тот, кто раньше казался щитом, неожиданно обратился в штык.

— Пойдём, — дождавшись, когда голоса пацанов превратились в неразборчивую какофонию, Диана плавно потянула Ингу. — Быстро! — её тон отрезвил подругу, снял кандалы с ног и повёл дальше.

— Мерзость, — шептала Нагимова, пялясь на то место, где несколькими минутами раньше замер Суворов.

***

Она сидела, честно пытаясь вникать в гундёж телевизора на кухне, через стенку, однако не слышала ни черта, сосредоточенно выводя на полях тетради незамысловатые ромбы. Синяя паста отпечаталась на ребре ладони Инги, вот только едва ли это заботило ту, у которой всё резко стало совсем неважным. Всего-лишь несколько дней назад девушка жила, зная, чего ей стоило ждать: среды для похода на коробку, пустого почтового ящика, тогда как теперь возвращение Суворова отобрало то малое, чем Нагимова заполняла рутину. Дни будто бы выцвели, потеряли свою насыщенность, превратившись в листы отрывного календаря с подвесной полки в коридоре. Не более.

Впрочем, кое-что умудрилось выбить рыхлую почву из-под вялых ног Инги. Громадная вереница людей, в основном — пацанов, стащив шапки с голов, провожала в последний путь взглядами исподлобья гроб, который грузили в противного цвета автобус. Всем тем, кто пришёл проститься с усопшим, было не больше лет, чем самой Инге, однако кое-кто однозначно выделялся. Во-первых, женщина в белом, наспех повязанном платке. Боже, с каким надрывом она вопила, бросаясь вслед за гробом, как неистово разрывала себе горло. Во-вторых, уже садясь на заднее сиденье ведомственной «Волги», Нагимова заметила Суворова, когда тот о чём-то трепался с водителем «Икаруса». Жизнь словно хохотала над девушкой воплем той бабульки, тыкала носом, принимая Ингу за маленького котёнка, и показывала, мол, посмотри, куда приводят плохие парни. А приводили они к гробу с шёлковой подушкой под головой навсегда уснувшего школьника.

Она вздрогнула, выронив ручку из ладони, стоило дверному звонку разнестись по всей квартире. К ним редко захаживали гости, всё же мама предпочитала не приглашать лишних людей в дом, если дело касалось не её маникюрши, так что пришедший в половину восьмого вечера человек однозначно был вдалеке от ближнего круга семьи. Затаив дыхание, Нагимова прислушивалась к шагам отца, но вот что странно: он сразу провернул внутренний замок. Никаких тебе «кто там?» и прочих обязательных церемоний.

— Ой, Володь! — громко произнёс папа. Инга еле сдержала стон. Видимо, её измученный болью мозг начал генерировать слуховые галлюцинации. — Дочь, к тебе гости!

Бесшумно встав из-за письменного стола, девушка на цыпочках кралась к двери своей комнаты, готовясь увидеть по ту сторону совершенно пустой коридор. Ей послышалось, определённо пришёл кто-то другой, иначе Нагимова имела все шансы потерять рассудок окончательно. После их встречи в арке три дня назад Суворов не посмел бы припереться.

— Кт... — она осеклась, выйдя к двум мужчинам, которые обменивались рукопожатием на коврике возле входа. Сменив бушлат на куртку, Вова выглядел знакомым. Как та витрина комиссионки. Приятным воспоминанием из прошлого. — Привет.

— Здравствуй, — приподнял уголки губ он, словно выкупил эту улыбку из ломбарда, куда отдал два года назад на сохранение.

— Раздевайся, давай, — суетился Ильяс Каримович, практически стаскивая с Суворова куртку. — Ну, возмужал как! И усы отрастил, вы только посмотрите на него!

— Жених, — Нагимова хмыкнула.

— Дочь, поставь чайник! — В коридоре собиралось облако статического напряжение. Приглядись — увидишь искры, бегающие от Инги к Вове, и их трескотня говорила вовсе не про влюблённость. — Вот партизанка, ничего мне не рассказывала!

— А он вернулся четыре дня назад, — показательно фыркнув, девушка уверенным шагом отправилась на кухню. Кто бы знал, сколько усилий требовали набитые ватой ноги, чтобы демонстрация уверенности получилась убедительной.

— Да я, можно сказать, только с поезда, — Суворов говорил вдвое тише, чем там, в арке, когда хорохорился перед девушкой, посмевшей не броситься ему на шею при встрече с поцелуями.

Мысленно, наливая в воду в чайник, зажигая газовую конфорку спичкой, насыпая заварку, Нагимова выстраивала в своей голове ширму, сквозь которую не просочился бы голос парня. Девушке приходилось через силу искажать слова, которые произносил Вова, заглушать вопросы отца, лишь бы извилины не начали записывать ответы на подкорку, чтобы потом подбрасывать их Инге во снах. Закусывая нижнюю губу, она вцепилась пальцами в край кухонного стола и ждала, когда мерзкий свист чайника сумеет перекричать беседу за спиной. Это даст ей передышку в три секунды.

Вытащив из подвесного шкафа два блюдца и две чашки, Нагимова театрально, разве что без поклона, поставила их перед сидящими напротив друг друга мужчинами. Всем своим видом она показывала, до чего отвратительно ей было находиться на кухне, услужливо выставлять пиалу с пряниками на центр. От этого несло лицемерием высшей степени: он припёрся к ней домой, будто ничего не произошло, а ей выпало играть роль счастливой девушки, дождавшейся возлюбленного из армии. Отвратительно.

— Заварится через пять минут, — перебивая Вову, холодно произнесла Инга и водрузила рядом с пряниками чайник.

— А ты чего себе не достала? — Казалось, отец не замечал переросших в молнии искр, не слышал запаха горящей плоти. Он искренне пытался понять, какого чёрта его дочь вела себя, будто ополоумела.

— Не хочу, — Нагимова отвечала сквозь зубы. — Приятного аппетита!

И должно быть, у папы рассыпалось нечто очень важное, какая-то абсолютно стройная картинка. Да, определённо, в его понимании происходящего, именно Инга смахивала на психически неуравновешенную, ведь Вова писал все два года, пришёл к ним в дом, вполне расслабленно вёл беседу. На какую-то секунду девушке даже захотелось рассказать правду, поведать, написанные чьей рукой письма она заботливо хранила, кто именно диктовал обязательное окончание «твой Вова». Просто чтобы стереть над головой Суворова нимб.

Она громко хлопнула дверью в свою комнату. Висящие на стене рамки задрожали, испугавшись гнева девушки. По венам с сумасшедшей скоростью носилась бурлящая кровь, сердце едва успевало качать нечто, схожее по температуре с лавой. Впервые в жизни Нагимовой захотелось перевернуть всё вокруг, вытащить из комода шмотки, разорвать все до единой по швам, разбить небольшое зеркальце на подставке, лишь бы соотнести внутреннее с внешним.

— Можно? — без стука заглянул Вова.

— Нет! — Инга шёпотом рявкнула, зыркнув себе за плечо.

— Спасибо, — он вошёл и плотно, до щелчка замка закрыл дверь. — Я тебе тут подарок принёс, — вытащив из-за спины пачку колготок, парень аккуратно, на вытянутой руке положил её на кровать. Наверное, вид Нагимовой вызывал у него реальные опасения, раз подойти ближе он не решился.

— Какая щедрость! — не удержалась девушка от очевидной насмешки.

Намеренно плавно ступая ближе к Вове, Инга корчила из себя ту девушку, которой ей никогда не стать, но которая точно захаживала по вечерам в ДК, рассчитывая подцепить на крючок флирта недавно пришедшего из армии солдата. Его тело дёрнулось, будто в рефлексе, инстинкт самосохранения был обязан выть сиреной в голове Суворова, умоляя того отойти чуть дальше. Желательно, переехать в другой город.

Она рассмеялась, подняв с заправленной покрывалом кровати пачку капроновых колгот. В этом презенте так много говорило о непонимании Вовой Инги, столько всего указывало им обоим на причины, почему пытаться построить отношения — бред сивой кобылы, что становилось неловко.

— Размер не мой, — сквозь смех сказала девушка, выдвинула ящик комода и швырнула пачку к другим похожим. Только нужного размера. — Эти на маму налезут.

— Иш, давай спокойно поговорим, — Суворов несмело шагнул к ней ближе, однако остановился, мигом поймав на себе недовольный взгляд. — Я каждый день думал о тебе, всем фотографию показыв...

— Понравилась? — вскинув подбородок, Нагимова спрашивала с вызовом, провоцировала его на скандал, ибо грёбаные молнии не сулили мирного диалога.

— Что? — кустистые брови парня сдвинулись к переносице.

— Товарищам твоим понравилась я? — Поразительно, как она могла говорить и не захлёбываться желчью. Во рту отчётливо ощущалась горечь, а в уголке губы, если присмотреться, была заметна жёлтая капля.

— Я не хочу тебя потерять, — он опустил голову, прямо как при разговоре у института. С сожалением.

И нечто странное защемило в груди, сдавило рёбра теми тисками, от которых Нагимова успела отвыкнуть, приучившись существовать с перманентным чувством боли. В её растерзанные органы, продолжающие функционировать исключительно по инерции, вдруг вошёл металлический штырь осознания: она тоже. Тоже запала два года назад после похода в кино, тоже думала о Суворове постоянно, даже во снах, тоже боялась его потерять раз и навсегда. Однако одна крохотная делать, появившаяся в девушке не так давно, работала анестетиком к любой ласке.

— Ты меня потерял, когда не написал ни слова, — отчеканила Нагимова. — Знаешь, сколько раз я боялась, что ты там умер, а у меня не останется на память ни единой строчки твоей рукой?

— Почему ты не поступила в МГУ? — он словно находился в вакууме, где колкости Инги рикошетом врезались обратно ей в гортань, до него не доходили.

— Почему ты не писал мне? — И надо отметить, девушка находилась в похожем пузыре, разве что создавала намеренно. — Уйди, пожалуйста, мне итак плохо.

— Я тебя всё равно не отпущу, — брошенная напоследок фраза рассеялась в хлопке двери.

Уперевшись ладонями в комод, она опустилась на корточки и расплакалась. Настолько искренне, что ни один человек не усомнился бы в адском пламени, которое облизывало Нагимову по лоскутам органов, слегка обугливало кости, коптило мышцы. Она не могла заорать, боясь испугать ничего не понимающего отца, что провожал Суворова на пороге квартиры.

— Дочь, можно? — дважды постучав, спросил из коридора папа.

— Нет! — крикнула она, давясь вставшим поперёк горла воем.

К счастью, он не вошёл, избавил себя от необходимости самолично увидеть скручивающуюся в позу эмбриона дочь. Кусая ладонь и оставляя на светлой коже белёсые следы зубов, Инга пыталась осознать, в какой момент судьба решила поизмываться над ней. Раньше, будучи маленькой девочкой, она часто слушала перед сном сказки, которые рассказывала ей мама. Иногда Ольга Владимировна доставала большие книги, но чаще просто наговаривала по памяти, наверное, забывая суть.

Ибо ни в одной из тех историй Нагимова не слышала про ощущение вырванного сердца. Никогда. Она мечтала, будто солнечным днём к ней явится принц обязательно верхом на белом скакуне, бросит к её ногам пол-царства, впридачу подарит исполняющую желания золотую рыбку, а реальность оказалась куда прозаичнее. Влюбиться по-взрослому означало завывать в зажимающую рот ладонь, проклиная тот вечер, когда карие глаза напротив утащили тебя на дно целого океана, состоящего из постоянных страданий.

Инга боялась его потерять, однако ещё больше она пугалась перспективы потерять себя в Вове. За время с их знакомства счёт счастливых дней шёл на десятки, зато поистине несчастных перевалил за седьмую сотню. Слишком неравноценно.

***

Опухшие от слёз глаза с трудом разбирали буквы, онемевшая от долгого письма рука начала костенеть в запястье, но Нагимова с упорством идиота продолжала переписывать конспект в третий раз. Два предыдущих она безвозвратно испортила падающими со щёк каплями слёз. Стоящие на столе часы показывали половину второго ночи, за стенкой размеренно храпел папа и посапывала мама.

Она давно перестала понимать, на чём держалась, примерно страницы две назад. Смысл текста Нагимова потеряла и того раньше, ещё на первом заходе переписывания конспектов. В её голове со свистом проносились отголоски фраз Суворова, звучали настолько невыносимо, словно их помножили на сотню от настоящей громкости. Честно говоря, бездумно перенося слово за словом, она не успела вовремя удивиться работающему на кухне радио. Вряд ли по телевизору в ночи крутили «Седую ночь». Скорее всего, когда мама закончила мыть посуду, она просто запамятовала выключить приёмник.

Недовольно бормоча себе под нос возмущения, Инга тихо, крадучись, вышла из комнаты. Звук скрипучих петель двери разбежался по полу, заползая в комнату родителей, под плинтус и поднимался до самого потолка. Странно, конечно, но музыка стала тише. Для верности девушка всё же добрела до погружённой в темноту ночи кухни, где Шатунов вообще замолк. Слишком много галлюцинации за неполные сутки.

Она вернулась в комнату так же, не касаясь пятками пола, тихонько шипя от обжигающего ступни холода. И только девушка устроилась обратно за письменный стол, как музыка вернулась. Отчётливо. Могла ли песня играть только внутри черепной коробки Нагимовой? Без сомнений. После возвращения Суворова она в принципе перестала удивляться чему-либо. Когда перед твоими глазами появляется мираж, который ты мечтала увидеть двадцать четыре месяца, начинаешь верить во что угодно.

Звук шёл не из квартиры. Определённо заглушался окном напротив девушки, становясь похожим на забытый в суете хозяйственный дел по дому радиоприёмник. Твёрдо решив для себя разобраться, Инга привстала, заглянула на улицу спящего города и отпрянула, как если бы ей в отражении показалась смерть наперевес за заточенной косой, что отблеском бросала на лоб девушки свет луны.

Держа на плече большой красный двухкассетный магнитофон, Вова пританцовывал, откровенно говоря, неумело. Однако заставило улыбнуться Ингу другое, точнее — другой. Рядом со старшим братом, расправив руки в стороны, видимо, для баланса, ступал Марат. Девушка не видела его лица, зато могла поклясться: такой сосредоточенностью в обычное время он не отличался.

— Нормально иди! — донеслось с улицы. — Не похоже на сердце!

— А на что похоже? — Марат огрызнулся не громко, его подвела тишина двора. Нормальные люди в такой час смотрели десятый сон, а не вытаптывали фигуры по снегу.

— На жопу! — рыкнул Вова.

Она могла наблюдать за этим вечность, правда. Притащила бы с кухни пряники, налила чай и сидела возле окна, разглядывая мало похожую на сердце фигуру. Суворов-старший был прав. Нагимовой доставляло какое-то извращённое удовольствие осознание того факта, что ради неё эти двое притащились в ночи с магнитофоном, не побоялись соседей, которые вряд ли планировали спать под музыкальное сопровождение «Ласкового мая». И Инга бы с радостью осталась рядом с окном подольше, не волочи её магнитом вниз. Какое количество пацанов решатся пробивать кирпичную стену обиды перед собой? По пальцам одной ладони можно пересчитать, а этот заявился. Даже вон пляски устроил.

Она плевать хотела на лёгкую футболку, из-под которой наверняка просвечивало голое тело, и штаны, которые мама умоляла отвезти на дачу, не позориться вытянутыми коленями. Молниеносно втиснув ноги в шубенки, Нагимова попыталась максимально бесшумно открыть дверь, еле-еле сдерживаясь, чтобы не садануть по скрипучим петлям со всего размаха.

— Дочь, ты куда? — пока девушка кралась к выходу из квартиры, напоминая дебютирующего домушника, мама успела выглянуть из спальни.

— Да там Диана конспекты принесла, — Инга выпалила первое пришедшее на ум. — Я на две минуты.

— Ночь на дворе! — зевая, Ольга Владимировна с интересом рассматривала дочь, что продолжала изображать из себя будущего вора в законе. Ну, это в перспективе. Все же начинали с чего-то мелкого.

— А что я могу поделать? — девушка, неглядя, набросила на себя попавшуюся под руку куртку, оказавшуюся папиной дублёнкой. — Она на дискотеке была, только сейчас пришла.

— Тоже бы сходила, чем глаза в ночи ломать, — зевнув напоследок, мама скрываясь в спальне.

Очень может быть, Ольга Владимировна просто легла спать, поверив дочери на слово, но нечто подсказывало Инге, что не одной ей станет интересно, кто решил слушать прямо под окнами «Седую ночь». Вот только девушка, проворачивая ключ в замочной скважине, искренне надеялась на другое развитие событий, где мама понятия не имела о любопытстве, а просто вернулась обратно в кровать.

Толчки пульса отбивались прямо в виски, перепрыгивали через ступени вместе с несущейся вниз Нагимовой. Создавалось впечатление, будто бы она так сильно торопилась, боясь, что Суворовы поймут, до чего глупой была их выходка, и уйду, не дождавшись девушку. Мог ли Вова за пару минут растратить весь свой запас танцевальных движений? Судя по его незамысловатому топтанию на одном месте, которое наблюдала Инга из окна, он выучил лишь их.

— Ровнее шагай, говорю! — Суворов удобнее подхватил водружённый на плечо магнитофон, когда девушка натурально вылетела из подъезда. Резкий порыв ветра растрепал и отбросил на спину распущенные волосы, на секунду обдал невыносимым холодом, однако распространившиеся по рукам Нагимовой мурашки — вовсе не его заслуга.

— Да ровно я шагаю! — гаркнул Марат.

— На, — подняв глаза на замершую в дверном проёме Ингу, Вова буквально всучил в руки брата кассетник и сорвался с места.

Она тоже дёрнулась к нему навстречу, через каких-то секунд пять очутившись в объятиях, напоминающих дом. От Суворова пахло табаком, на второй план уходил аромат парфюма, а главенствовало нечто родное, знакомое Нагимовой до жжения слизистой.

— Ты заболеешь, — пальцы девушки соскальзывало с воротника распахнутой телогрейки Вовы.

— Не дождёшься, — он рассмеялся ей точно в висок, где оставлял сотню поцелуев в секунду.

И от этого тоже исходило очень знакомое ощущение чего-то родного. Раньше, до ухода в армию, до двух лет, на месте которых теперь зияла огромная дыра из заботы вперемешку с обидой, Вова любил целовать Ингу в висок, словно пытался оставить там свой след, посылал сигналы напрямую в мозг.

— Я так тебя ждала, — девушка вела подушечками пальцев по его ковровому свитеру, уперевшись лбом в шею.

— Знаю, маленькая моя, — прошептал Суворов в перерыве между очередной цепочкой поцелуев. — Теперь всё хорошо будет, Иш, вот увидишь.

— Не отпускай меня, пожалуйста. — Мольба в её голосе звучала, как вымученный стон растерзанных органов, срастающихся под поцелуями парня костях. Организм Нагимовой регенирировался лишь от того, что нужный человек оставлял отпечатки своих губ на волосах.

— Ни за что, — Вова сгрёб Ингу в охапку сильнее. Так обычно обнимают людей, которых боятся потерять или уже потеряли. В случае этих двоих, оба варианта оказывались верными.

— Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны, — на фоне, за вакуумом пузыря парочки, подпевал Марат, продолжая вытаптывать сердце следами кроссовок. — Но даже и ты помо...

— Маратик, будь другом, замолчи, — сквозь смех прикрикнул Вова. Писклявый голос Шатунова — ещё куда ни шло для воссоединения влюблённых, но подвывания младшего брата — перебор.

— Сам пел, а мне так сразу замолчи! — недовольно ворчал Марат. — Я с ней, видите ли, каждую неделю лясы точил...

— Марат! — во весь голос закричал парень, сжимающий в своих руках Нагимову, у которой хохот прорывался через всхлипы.

— Да понял я, понял, — ворчливо ответил Суворов-младший.

Она глубоко вдыхала, заставляя лёгкие навсегда запомнить этот аромат. Такой спокойный, уютный, обещающий свет в конце тоннеля, из которого они постепенно выходили прямо сейчас, прижимаясь друг к другу. Инга до конца не верила собственным ощущениям, колкому ворсу свитера под пальцами, что натёр кожу до красноты. Вытащив из картонной коробки своей памяти пустую кассету, девушка записывала каждую деталь, которую испытывала в эту секунду, чтобы спустя много лет вставлять её в потрёпанный годами магнитофон, слушать до конца, а после прокручивать плёнку на простом карандаше, и всё по-новой.

— Я так соскучился, — Вова признавался ей шёпотом, касаясь губами скулы. — Ты не представляешь, как сильно я скучал по тебе. Постоянно думал, как там моя Иша, как сдала экзамены, куда поступила.

— А если б в МГУ? — поддаваясь его рукам, Инга натурально растворялась, теряла себя в этом водовороте, не думая и не сожалея. Её жизнь стоила объятий возле подъезда.

— Марат писал, что ты перед сборами приходишь, — он как-то совсем невесело усмехнулся, отодвинул от себя девушку и приподнял подбородок двумя пальцами. — Но даже если б ты поступила в Москву, я бы всё равно к тебе приехал.

Пойдя на поводу, впрочем, как и всегда, если дело касалось Суворова, Нагимова приподнялась на полупальцах и невесомо коснулась его губ своими. Последний дарованный им судьбой поцелуй был про прощание, возможно, навсегда, про привкус соли вперемешку с обещаниями ждать. Теперь же Инга распробовала на кончике языка Вовы клятву в чём-то невозможно счастливом, где расставания — это ненадолго, до вечера, а сверкающие молнии принадлежат исключительно грозовому небу. Он наклонял голову, углубляя поцелуй, и девушка чувствовала себя той самой. Единственной. Навсегда. Так впиваются в припухлые губы только парни, которых дождалась возлюбленная с того света, когда уже все переставали ждать. А она продолжала ходить на коробку за девятнадцатым домом. Каждую. Среду. Без пропусков.