Глава 2
Когда я разлепил глаза, Маша все так же лежала рядом со мной. Часы показывали двенадцать, но выползать из теплой постели не хотелось. Я пересилил себя и пошел на кухню, чтобы начать утро с чашкой кофе. Дождавшись сигнала кофемашины, я взял кружку, отпил, и, кивнув самому себе (мой рандомный набор действий сделал хороший напиток), поплелся в гостиную, чтобы поленчайничать на диване до пробуждения сестры.
В сегодняшние планы входило посещение мамы в больнице, перед которым нужно собрать ей сумку с одеждой, полотенцами, предметами гигиены и прочей мелочью. Я прикрыл глаза и снова задремал. В этот раз я проснулся от грохота на кухне - попытка сестры приготовить себе завтрак. Допив холодный кофе в два глотка - боже, какая мерзость, я отправился к месту происшествия, дабы удостовериться, что всё в порядке. Маша сидела на корточках и собирала с пола упавшие помидоры, ничего серьезного не произошло.
Она не заметила, как я вошёл, и вздрогнула от звука моего голоса.
– Как поешь, поедем к маме в больницу. Я соберу ей сумку с вещами, так что у тебя есть около пятнадцати минут на еду. –
Сестра кивнула и отвернулась к сковороде с кипящим маслом, разбивая туда одно яйцо за другим. Я понаблюдал, как она выкидывает скорлупу и развернулся в сторону маминой комнаты.
Ребенком я часто приходил к маме спать, потому что боялся несуществующих монстров в шкафу; залезал на кровать и прижимался ближе к ней. Днём я приходил смотреть, как мама работает или рисует - в перерывах между работой и домашними делами она успевала рисовать потрясающие портреты знакомых или знаменитостей, увиденных в выпуске новостей. Её музой так же мы с сестрой; под кроватью, я знал, куча картин с нашими детскими лицами.
С рождением Маши я почувствовал себя взрослым и перестал приходить в мамину комнату в поисках внимания. Какой пример я буду подавать младшей сестре, если продолжу прибегать к маме после каждого приснившегося кошмара?
И вот, я снова здесь. Всё как раньше; большая кровать, письменный стол, испачканный масляными красками, высокий до потолка шкаф и стопка пустых холстов на подрамниках, прислоненных к мальберту. Я открыл шкаф, достал самую большую сумку, которую смог найти и начал выбирать самую свободную одежду. Следом за ней, я положил несколько полотенец, стопку нижнего белья, шампунь, гель для душа, расчёску и большую пачку влажных салфеток. Сумка была готова, но мне не хотелось покидать волшебное место из самых теплых воспоминаний. Я открыл окно и комната наполнилось прохладой весеннего ветра.
Присев на край кровати, я поднял глаза и посмотрел вверх, на потолок: на нём все так же красовался большой отпечаток моей ладони с подписью «ты справишься!». Я улыбнулся и перевел взгляд чуть правее. Рядом с моей рукой криво отпечатана маленькая ладошка Машеньки с подписью «ты справешься! :)» ярко-желтым цветом. Потом я, конечно, увидел ошибку и перечеркнул её оранжевой гуашью. Выглядело это без сомнений убого, но мама, вопреки моим ожиданиям, не закрасила наши каракули. О чём она думала, видя эти надписи каждый день после пробуждения?
Из задумчивости меня вырвала Маша, зашедшая в комнату и уже готовая выходить. Я схватил сумку и последовал за ней в коридор.
- Мы должны поторопиться, потому что обед подадут в два часа, и если мы помешаем маме есть, она не наберётся сил и...
- Я понял, мы всё успеваем, - отмахнулся я от занудства сестры, которое, я знал, было вызвано только беспокойством за маму, и только после этого посмотрел на наручные часы. К счастью, мы действительно успеваем.
***
Мама сидела на кровати в больничных тапках, когда сестра отворила дверь палаты. Маша сразу бросилась маме в объятия, но, опомнившись, отскочила и поинтересовалась, не причинит ли ей это боли. Мама улыбалась нашему приходу, но все мы знали, что она не хочет давать слабину перед детьми. Я передал ей сумку и купленные по пути апельсины, которые она так любит. Потом подали обед; картошка пюре с куриной котлетой и капустным салатом. В качестве напитка предлагали компот из сухофруктов, но мама, ожидаемо, отказалась. Пока она ела, мы вышли из палаты прогуляться по этажу. Дойдя до окна в конце коридора, я увидел Степана Григорьевича – основного лечащего врача мамы. В его взгляде промелькнуло узнавание, и он махнул рукой, подзывая нас к себе
– Сашка, помню-помню! – Степан Григорьевич расплылся в улыбке – Твоя мама идет на попровку. Ты сегодня с сестрёнкой, я погляжу?
Врач взглянул на стоящую поодаль Машу. На мнгновение я удивился: как Степан Григорьевич узнал, что мы брат и сестра? А потом огляделся по сторонам и понял, что тут больше нет блондинов. Да и мы с сестрой довольно похожи, он был не первым, кто так считал.
Маша дружелюбно улыбнулась и протянула руку для рукопожатия.
– Машенька, – обратился к ней врач, когда она опустила руку, – вон там мой кабинет, – он указал рукой в сторону открытой двери с номером 63. Сестра проследила за направлением руки и кивнула.
– На столе лежит шоколадка. Возьми её. И нет, отказ не принимается, – добавил Степан Григорьевич, прежде чем Маша открыла рот для возражений, – очаровательных девушек нужно баловать.
Маша кивнула и потопала в сторону нужного кабинета. Улыбка с лица доктора медленно сползла, и он серьёзно посмотрел мне в глаза.
– Саш, извини за это...сегодня утром мы получили результаты анализов Елены. Скажу тебе так: в больнице ей нужно провести не меньше месяца, чтобы встать на ноги. –
Сердце пропустило удар. Неужели всё хуже, чем казалось?
В этот момент к нам подбежала счастливая Машенька с большой шоколадкой в руках.
– Спасибо, доктор! – Степан Григорьевич снова натянул улыбку и погладил её по голове.
– Кушай на здоровье, Машенька.
Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалось только сожаление.
– Вам пора. Елена, должно быть, хочет вас видеть.
Мы попрощались с врачом и пошли в сторону палаты мамы. Я чувствовал на себе его взгляд, но не посмотрел на него в ответ.
***
Мама долго целовала нас и прощалась. Ей было очень одиноко здесь, и нам тоже не хотелось оставлять её. Однако ей нужно было посетить процедуры, а у нас еще были дела по дому. Я отправил Машу дожидаться в холле, а сам направился к кабинету Степана Григорьевича.
– Входите, – крикнул он, когда я громко простучал "«там-пам-пам» по двери.
– Что нужно сделать, чтобы она быстрее поправилась?
– Сразу к делу значит. При повторном обследовании у твоей матери обнаружили так называемую «хлыстовую травму», – прочитав на моем лице непонимание, Степан Георгиевич пояснил, – при столкновении шея слишком резко согнулась и разогнулась, создав растяжение. –
Его взглял стал хмурым; кажется, это не самое худшее.
– Так же вчера ночью у нее произошло внутреннее кровотечение. Ничего мастшабного, мы быстро это исправили. Она тебе разве не рассказала?
– Она, наверное, не хочет загружать меня своими проблемами...–
Врач кивнул.
– Елена - хорошая женщина, и ей очень повезло с такими детьми как ты и Машка. Езжайте домой и не беспокойтесь, просто имейте ввиду, что неделей её пребывание здесь не ограничится. –
Я кивнул и вышел из кабинета, не попрошавшись. Лавируя между работниками больницы и другими посетителями, я пытался унять дрожь в конечностях. Не нужно Маше лишний раз беспокоиться.
– Почему так долго? Я тебя уже заждалась! – канючила сестра, пока я пристёгивался и заводил арендованную машину.
– Мама побудет в больнице немного дольше недели. Может, две или три, – вместо ответа произнес я, и взглянул на лицо младшей в зеркале заднего вида. Она промолчала, но тяжелый вздох и взгляд, устремлённый в окно были красноречивее любых слов.
– Не волнуйся, – решил подбодрить её я, – как-нибудь справимся
***
Часа в три ночи я проснулся от громкой мелодии телефонного звонка. Сердце, кажется, вовсе перестало биться, когда на экране высветился контакт «больница». Онемевший палец нажал кнопку ответа, и я поднёс телефон к уху.
– Александр Шакиров? У вашей матери снова открылось внутреннее кровотечение, ситуация очень серьёзная. Вам нужно приехать в больницу, чтобы попрощаться, на случай худшего исхода, – голос в трубке звучал безэмоционально, и от этого внутренности сжались ещё сильнее.
Я ничего не ответил. Положив трубку, я тут же натянул джинсы и первую попавшуюся кофту. Руки не слушались, когда я запихивал ключи и телефон в карман; мои движения были нервными, полными страха и отчаяния.
Дальше всё было как в тумане. Помню только, что когда я ворвался в больницу, девушка на стойке регистрации указала мне нужное направление.
Над дверью операционной горела табличка «не входить!». Я вошёл и увидел маму.
Следующее, что я помню: Степан Георгиевич подошел ко мне, стянул мокрые от крови резиновые перчатки и по отцовски обнял. Кажется, он бормотал слова соболезнований. Или нет. Я не слушал. Я смотрел только на тело матери и датчик сердцебиение, на котором была нарисована ровная линия. Мама, которая буквально вчера смеялась и обнимала меня, ела больничную еду и обещала поправиться, сегодня, 15 апреля, в 3 часа 53 минуты, умерла.
***
17 апреля состоялись похороны. Последние три дня я почти не помнил. Очнулся только тогда, когда на гроб матери бросили первую лопату земли. Я смотрел, как горсти влажного грунта вперемешку с травой летят и летят вниз, на деревянный короб с телом моей матери и крепко прижимал к себе сестру. На похоронах мы были одни (не считая, конечно, могильщиков в черных траурных костюмах), не пришел даже отец.
Отец.
Посмотрев на плачущую сестру, я заметил что и наши штаны запачканы могильной землёй и зеленым красителем с травы, на которой я стоял, прощаясь с матерью.
Придя домой, я не стал чистить штанины. Я сложил костюм и положил его в пустой до этого момента ящик комода. В груди ныло нестерпимой болью, когда крики сестры из соседней комнаты становились громче.
Я не мог в это поверить.
Я забрался на подоконник и прислонился лбом к окну.
В этот день шёл дождь.