Доверился?
Было ленивое, почти заторможенное утро. Мы все собрались на базе. Я сидела у стены на старом матрасе, подложив под руку сложенное худи — после последней вылазки она всё ещё болела, движение запястья отдавалось тупой невыносимой болью. Марат ковырялся в ящике, Зима что-то паял у розетки, воняло пластиком. Было тепло и тихо.
Дверь резко распахнулась.
Все разом подняли головы.
На пороге стоял Турбо.
Он выглядел так, будто прошёлся лицом по асфальту — губа рассечена, под глазом заплывающий фиолетовый синяк, на кулаке ссадины, а дыхание — тяжёлое и рваное.
— Что с тобой? — Марат поднялся первым.
— Ничего, — буркнул Турбо и прошёл мимо, и глянул на меня.
— Это у тебя "ничего", да? — подал голос Зима, подходя ближе. — Тебя кто так разукрасил?
— Да всё нормально, — отмахнулся Турбо. — Пара слов, пара ударов. Не ваше дело.
Я встала.
— Турбо, сядь. Дай посмотреть.
— Не лезь, у тебя рука больная— сказал он резко, даже не глядя.
— Ты весь в крови. У тебя губа и бровь открыты. Это не "просто царапина".
— Сиди лучше с закрытым ртом, и так голова трещит. Понятно? — бросил он. — Сама еле двигаешься, ещё меня собралась лечить?
Я сжала зубы.
Он сел на край дивана, поморщился. Вздохнул сквозь зубы, сцепил пальцы. Упрямый до тошноты.
Я подошла ближе. Медленно. Без слов.
Он не смотрел на меня. Делал вид, что увлечён стенкой. Почему так?
— Я всё равно посмотрю, — сказала я тихо.
— Не надо, Лиза.
— Надо.
— Ты руку еле держишь.
— Я не врач, но я не слепая. Или ты хочешь, чтобы оно гноиться начало?
Он долго молчал. Потом откинул голову назад, закрыл глаза, в голос выдохнул и, наконец, сказал:
— Делай. Только молча. Голова болит.
Я кивнула.
Медленно опустилась рядом. Достала аптечку — ту самую, что всегда лежит в углу за колонкой. Там всё по стандарту: перекись, бинты, ватные диски, спирт, мазь, пластырь. Дрожащими руками (больная рука чуть не подвела) я налила перекись на ватку.
Когда коснулась его брови, он вздрогнул.
— Потерпи — сказала я, хотя сама хотела скривится от боли.
Он промолчал, только сжал кулак. Кровь была уже подсохшая, но под ней — рассечённая кожа, как будто кто-то бил прицельно, с ненавистью. Я обработала сначала бровь, потом губу, потом кулак. Работа шла медленно — моя рука тянула болью, но я не останавливалась.
— Кто это сделал? — спросила я, не поднимая взгляда.
— Один "старый знакомый". Долго тянул, потом дождался, когда я был без пацанов.
— Ты им ответил?
Он усмехнулся краем губ.
— Я не совсем идиот, чтобы сразу полезть один против пятерых. Но я ещё вернусь.
— Конечно, — тихо ответила я.
Он посмотрел на меня.
— Ты серьёзно не боишься меня?
— Если бы боялась — не сидела бы тут с ватой в руке и не обрабатывала твое лицо.
Между нами повисла странная тишина. Он вдруг стал... не таким колючим. Обычным.
Я закончила, заклеила бровь, наложила пластырь на губу.
— Готово.
Он кивнул.
— Спасибо.
— Не за что.
Он поднялся, чуть покачнулся, но выровнялся.
— Ты очень хороша в таких делах, никто так ище не заботился про меня.
— Это комплимент? — спросила я, приподняв бровь.
— Скорее — признание, — ответил он и ушёл.
Я осталась сидеть, с бинтом в руках и тупой болью в запястье.
Он доверился. А это, как для Турбо, почти подвиг.
Все таки это что то значит?