Какого это - любить нелюбимых родителей?

Когда Майя родилась, её мама развелась с отцом и не давала ему возможности общаться с дочерью. Григорий Никитич долго ходил по судам, но новый парень Марии Денисовны был адвокатом и оформил отцовство на Майю. Отец не нашёл выхода и отправлял каждый день дочери письма, которые, конечно же, мать выкидывала и не передавала.

Майей никто не занимался, к ней относились как к прислуге, отчим поднимал руку, а мать добавляла, говорила, какой Григорий козёл, покрывала его матом и говорила, что он отказался от них и ушёл в другую семью, что правдой не было. При любом удобном случае мать говорила, что Майя — копия отца, что означало оскорбление.

В 9 лет Майя нашла отчима в квартире на кухне с передозом каких-то разных наркотиков, про которые ни она, ни мать не знали, и вместо того, чтобы позвонить в скорую, она спряталась в надежде, что он не выживет и детский мозг винил себя, но злость брала верх, и она молча сидела в шкафу, почти не дыша.

Через два часа мать вернулась домой, послышались крики, плач, удары, Майя знала, что матери наплевать, где она, и сейчас её это успокаивало. Вскоре приехала полиция и скорая, было очень шумно, но её сильно резал крик матери — отчаянный, бессильный, горький плач, который переходил в ужасающий крик. Она закрывала уши руками и думала, что за ней сейчас приедет кто-то — папа, бабушка, дедушка. По папиной линии они были живы, но они также были лишены возможности о ней знать. Мамин папа умер очень давно, когда ещё Мария была ребёнком, а бабушка умерла два года назад, что сильно повлияло на Майю. Она была единственной, кто мог её защитить.

Мама организовала похороны и не проявила ни одной эмоции, что Майя не понимала. Ей же было очень больно, она рыдала о любом напоминании. Её личный дневник был в её фотографиях, которые она пересматривала. Мария этого не выдерживала и всеми способами пыталась заткнуть дочь. И в какой-то день она отвезла семилетнего ребёнка на кладбище и уехала, оставив её молча.

Этот момент Майя не забудет никогда. Она, в слезах, крича, упала коленями на землю и головой на могилу, сжимая в руках корни ещё не умерших красных цветов, вжимая их глубже в землю, до боли в руках, ей было больно, очень больно. Когда она плакала, бабушка обнимала её и говорила, что плакать нужно, но не всю жизнь и не всегда от грусти. Крики начали превращаться в неразборчивые слова.

— Почему? — она стучала по сырой земле руками, что та становилась тверже. — Бабуль, почему? Почему ты оставила меня? Почему ушла? Почему ничего не сказала? — Слова превращались в крик после каждого вопроса, на которые она никогда не узнает ответа. — Ты говорила, что будешь рядом, ты обещала, что будешь рядом, когда я закончу школу, — в руках больше не было силы, каждое слово прерывалось тяжёлым вздохом, но воздуха не хватало.

— Когда поступлю в колледж, — крик превратился в шепот, Майя опустила голову в сложенные руки. — Что будешь громче всех кричать на моей свадьбе, прости меня, прости меня за всё, что я наговорила, прости, что я не была рядом так часто, как хотела бы, прости, — голос сел, сил больше не было, оставался только шепот и плач, в котором не получалось дышать.

Майя подняла испачканное лицо на фотографию, которая первая попалась маме в руки, но даже на ней она была живая — та же заботливая и добрая. От воспоминаний Майя начинала бессильно кричать осевшим голосом, все мышцы были напряжены, а в груди была дыра — свежая и больная, резало как ножом. Из носа пошла кровь, на улице было темно, она разжала руки и подняла голову, Майя пыталась отчистить лицо, но становилось только грязнее. Из-за слёз она ничего не видела, пыталась перестать, но в голове было много картинок с бабушкой, которая сейчас могла бы быть рядом. Мир не справедлив — это она запомнила. Она сделала вдох, и стало темно.

Она потеряла сознание, очнулась в больнице рядом с незнакомыми людьми и врачом. Майя спросила, где бабушка, на что люди посмотрели с удивлением, и кто-то вышел из палаты. Она смутно помнит, что произошло дальше. Она помнит, как сидела в машине с мамой, которая что-то кричала и предъявляла. Но голова ничего не воспринимала, был белый шум.

Послышался звук закрытой двери. Майя аккуратно открыла дверь шкафа и на носках прошла на кухню — ни таблеток, ни людей, только кровавое пятно на полу.

После этого мать начала по-чёрному пить. До 10 лет Майя со всем справлялась сама. Убирала каждый день бутылки, не потушенные сигареты и грязь с пола, полок, стола, кровати. Мать пропадала днями, неделями, хер знает где. Она пыталась в первые разы её искать, даже выбегала в мороз на улицу, но не разу не находила, мать возвращалась поздно и никогда не приходила трезвая, но часто с деньгами. Она даже думать не хотела, как и откуда, молча брала половину и тратила на еду и на необходимое. Мать всё так же не затыкалась и не была ограничена в действиях, только если ударив её, она могла потерять равновесие.

В 10 лет в квартиру пришла опека, и единственное, что Мария сказала, это: «Забирайте, она всё равно только мешает». Быстрое лишение прав, и её без объяснений увезли в какой-то офис вместе с вещами в небольшом количестве. Ей было не важно, ей было всё равно, где угодно, лишь бы не дома.

Она оказалась в кабинете с панорамными окнами, в руки дали кружку чая с каким-то рисунком компании. Через какое-то время, которое казалось вечностью, зашёл мужчина лет 35, он присел на корточки перед Майей и поздоровался с доброй, но волнительной улыбкой. Майя смотрела на него недоверчиво. Мужчина смотрел и улыбался, потом представился.

— Я твой папа, Григорий, — Майя ощутила холод по телу, то ли страх, то ли радость, она не понимала, но её начало тошнить. Она не могла сказать ни слова. — Я знаю, что ситуация не из приятных, и, наверное, не понятная. Твою маму лишили родительских прав, позвонили мне и спросили, являюсь ли я твоим отцом, я сказал «да», и сейчас скажи, пожалуйста, ты будешь со мной жить? Если да, то я оформляю документы, и мы едем с тобой в новый дом. Я знаю, это сложно.. – он прикрыл глаза и вздохнул, — У тебя будет своя комната, она сейчас серая, но потом ты сможешь выбрать любой другой цвет и дизайн, и я сделаю так, как ты хочешь, — он улыбнулся, и Майя без сомнений кивнула.

— Разве у тебя нет другой семьи? — Майя сощурила глаза, готовая услышать ложь.

— Нет, никогда другой не было, —
Григорий удивился, но понял, что этого стоило ожидать, — Я понимаю, что твоя мама была не самой лучшей...

— Она была ужасна, — Майя перебила и ей не было стыдно, это было правдой для них обоих. Она была ужасным человеком и родителем. Майя всегда надеялась и верила, что папа не такой, как мама его описывала, она думала, что он умен, раз ушёл от такой жены. И она была права.

— Хорошо, когда ты захочешь это обсудить — мы обсудим, и я тебе расскажу всё, как было. — Майя всё понимала, понимала больше, чем хотела бы, но сейчас ей кажется, что всё может и правда стать хорошо.

Молча Майя села в машину и смотрела на центр города, в котором не разу не была. Они подъехали к небольшому частному дому, и Майя очень удивилась, когда выходила, проходила и заходила в дом с округлёнными глазами. Папа не обманул, комната правда была серая, ещё и с мебелью, как будто только что привезённой.

После этого они начали друг друга узнавать, и да, Григорий был не опытным отцом, но очень сильно старался, и у него получалось. Он слушал истории Майи про Марию, поддерживал и показывал, что такого больше нет. Они сделали ремонт в комнате, теперь в комнате было уютно, Майя понаставила много растений, как мечтала, в доме было много подсветок, гирлянд, светильников разного цвета, чему папа удивлялся и говорил, что никогда бы не додумался до такого. Они расставляли личные границы, поделились своими историями, что Григорий никак не мог смириться с мыслью, что где-то есть его дочь, о которой он ничего не знает, что его спасали письма, которые он писал, и он занимался бизнесом по продаже машин. Майя сказала, что видела, как мама выкидывает конверты, но не знала о них. Папа заверил Майю, что её больше никто никогда не заберёт, показал документы, в паспорте теперь было её имя. Отвёз к бабушке с дедушкой, что открыло для Майи новый мир.

— Пап, — Майя ехала с папой после школы на машине, — Слушай, мы можем съездить к бабушке? — Майя говорила тихо, сложно было связать слова.

— К Люси? — так звали маму Марии. — Конечно, где она живёт? Я её плохо знаю, твоя мама не знакомила меня с ней. — он внимательно смотрел за дорогой.

— Она на кладбище, — на последнем слове у Майи сел голос, стало тяжело дышать. — За её могилой никто не ухаживал, мама никак не отреагировала на её смерть. — Голос начал дрожать, Майя начала смотреть вниз, закрывая лицо не длинными волосами.

— Май, конечно, — Григорий остановил машину, припарковав на первом свободном месте. Он отстегнул ремень и повернулся к дочери, насколько это было возможно. — Прости, я не знал, — он с волнением положил руку на плечо Майе.

— Всё нормально, просто это единственный человек, который был на моей стороне, — и Майя рассказала всю историю. Отец посмотрел с сожалением, в груди что-то болело, а дыхание было тяжёлым. Он спросил адрес и направился на кладбище. Майя вытерла слёзы и смотрела на дорогу, как будто там есть смысл, как будто там есть решение, но решение сидело рядом с ней.

Они почти каждый день ездили туда, приводили в порядок, убирали траву и землю. Через время Майя нашла в своём дневнике её фотографии, они выбирали какую, потому что для Майи это было очень важно. Поставили надгробие, красивое, серое, с фотографией, где бабушка стоит около искусственного цветочка, улыбается. С маленьким крестиком сверху и надписью, которую она говорила: «Плакать нужно, но не всю жизнь и не всегда от грусти».
— Хорошая работа, — сказала Майя, с чуть испачканным лицом, в перчатках и с перевязанной кофтой на талии.

— Да, вообще отлично, — Григорий подошёл и обнял Майю за плечо, но она перевернулась и обняла полноценно.

— Спасибо, — шепотом сказала она, и папа улыбнулся, обнимая её крепче.

Григорий выучил много рецептов, оказалось, у них с Майей похожие вкусы в еде, а ещё у них одинаковые карие глаза с голубым пятнышком, что всегда удивляло людей. Перевёл её в новую школу, где Майя случайно познакомилась с Макс, которая стала другом для их небольшой семьи. Майя начала улыбаться искренне. Она больше не боялась.

— До встречи, Май, — Макс так же крепко обняла её.
Нажимая кнопку лифта, Макс думала, что сейчас происходит дома и как сейчас нужно себя вести. Дыхание стало тяжёлым, она растянула куртку и развязала кроссовки, чтобы быстрее зайти к себе в комнату, но не получилось.

— Добрый вечер, — Лариса вышла с салатником из кухни и доброжелательно точно не посмотрела. Макс поняла, что сегодня будет что-то типа семейного ужина, который каждый из них заканчивался плохо. — Как в школе?

— Нормально, опять за внешний вид отчитали, — без злобы и предъяв сказала Макс, снимая уличную одежду.

— Вообще не удивлена, я не понимаю, как тебя ещё не отчислили за эти наколки, — Макс прикалывало эта её формулировка татуировок, всегда на это тыкала, когда нужно что-то добавить к обесцениванию. — Иди помогай.
— Мам, я устала, сегодня было очень много уроков, — Макс понимала, что бессмысленно.

— И что? А я работаю с утра до вечера и ничего, я всё это одна не собираюсь делать, зачем я тебя рожала? — Она зашла на кухню, оставив дверь открытой, продолжая говорить уже спиной. Звучит как гребаная шутка, но нехера это не смешно. Макс это ранило, сильно, но сейчас чувствуется только бессилие и разочарование.

— Ничего? А ночью уснуть не можешь? — Это было проигнорировано, как и обычно. — Я не хочу, я правда очень устала, а мне ещё проект делать, — Макс начала двигаться в сторону своей комнаты.

— А ты не ахуела? — Мат, это знак, что она сильно злая и отступать не собирается. Добьет до потери сознания. — Я тут блять ебашу всё за вас, а как попросила помочь раз в год, так мы устали, а я по твоему не устаю? Но я же не ною, делаю и не жалуюсь, — она вышла в коридор и была за спиной Макс, которая положила руку на ручку двери в свою комнату. Она стояла и не двигалась, в горле появился ком, а по рукам прошел ток. — И что ты молчишь? Стыдно?

— Мам, не кричи, пожалуйста, — сказала чётко Макс, не оборачиваясь.

— Как тут не кричать, если ты ничего не понимаешь. Никогда ничего не понимаешь. Ничего, творишь хуй пойми что, а мне потом за это отвечать. Знаешь, как мне стыдно, когда мне звонят из школы и говорят, что мой ребёнок правила школы нарушает, как я узнаю, что ты бухаешь, как бьёшь татуировки хер пойми где, из дома сбегаешь? — Это первые слова в книге про семейную психологию и травмированного ребёнка. Предъявы. Крик становился громче. — Быстро переоделась и на кухню, — конечная фраза, дальше — война, в которой уже все знают, кто проиграет. Либо же будет мёртв.

Макс понимала, что если начать говорить, будет хуже, намного хуже. В горле появился большой ком, она дернула ручку двери и закрыв дверь, скатилась по ней, сев на пол. Как бы она не убеждала себя, что её это не трогает, это трогает и делает очень больно. Да, слова не имеют смысла и правды там нет, есть только куча не пережитых эмоций и неумение их проявлять. Макс закрыла лицо руками, она не могла говорить и не могла молчать, но от неё требовали слова, которые не нужны. Их не хотят слышать. Она сняла толстовку, оставаясь на полу, кинула на кровать и резко встала, в глазах потемнело.