ГЛАВА 17
***
В этой пустой и сырой комнате, где день и ночь давно слились в серое, вязкое ничто, время утратило смысл. Словно растворилось вместе с надеждой, с голосом, с последней слезой. Я перестала бояться. Перестала плакать. Перестала звать на помощь, потому что в этой тишине даже собственное дыхание казалось криком в пустоту. Но ждать... я не перестала. Я всё ещё жду.
Минхо.
Где бы он ни был — он наверняка уже ищет меня. Он не тот, за кого его пытаются выдать эти подонки. Он сильнее, умнее, он не бросит меня. Он не предаст. Я чувствую это каждой клеточкой, каждым нервом, с каждой истерзанной минутой. Я верю.
Шорох. Я напрягаюсь.
Слышу. Это шаги. Едва ощутимые, но чёткие, гулко отдающиеся в бетонных стенах. Они приближаются. Моё тело вздрагивает, как натянутая струна. Замок щёлкает...но нет. Это не он. Замок поворачивается с ленивым щелчком — без надрыва, без отчаянья. Не Минхо. Этот человек пришёл не спасать.
— А ты ещё бодрячком, — на пороге появляется Юна. Её улыбка — как плесень на гниющем фрукте. Пустая. Ядовитая. В глазах — холодный блеск любопытства, будто она пришла не проверить моё состояние, а убедиться, что я ещё способна чувствовать боль. — Ну как, передумала? Или тебе тут больше нравится, чем...
Я затыкаю её.
Внутри меня что-то рвётся. И я — действую.
Пинок. Резкий, отточенный инстинктом. Нога впечатывается в дверь, с размаху толкая её в лицо Юне. Та отшатывается, не ожидая удара. Секунда — и я, скрипя зубами от боли, поднимаюсь на подгибающиеся ноги. Сердце выстреливает в грудную клетку. Я бегу. Вылетаю из комнаты в тёмный коридор, с тусклым светом и облупленными стенами. Пахнет пылью и старой краской — как в недостроенном доме.
Сзади — её крики. Юна не сдалась. Она злится, шипит ругательства, мчится за мной. Я слышу каждый её шаг, каждое тяжёлое дыхание, всё ближе. А я бегу — не думая, не чувствуя. Тело не слушается, ноги путаются, лёгкие словно сжимаются от паники и усталости. Но я бегу.
Коридор — бесконечен. Я почти не вижу, куда лечу. Глаза щиплет от слёз, но я не могу остановиться. Нет. Её шаги сзади — всё громче. Ближе. Слишком близко.
— Сучка! — рычит она.
Внезапно рывок — боль впивается в кожу. Она хватает меня за волосы, дёргает назад. Я теряю равновесие и падаю, чувствуя, как Юна наваливается сверху. Её дыхание тяжёлое, резкое. Руки сжимают мои наручники, пытаются зафиксировать, подчинить. Я бьюсь. Пинаюсь. Кричу.
Пытаюсь стряхнуть её, но тело больше не слушается. Сил нет. Даже адреналин не помогает. Кажется, всё... Конец.
И вдруг.
Что-то срывает Юну с меня. Сила, необъяснимая и резкая, вырывает её из-под контроля. Я лежу, не веря своим глазам, всматриваюсь в силуэт, что заслоняет свет...
Он. Минхо.
Его пальцы сжимают горло Юны, а лицо искажено — не болью, не усталостью, а яростью. Чистой, животной, холодной.
— Минхо... — шепчу я. Губы дрожат. — Ты нашёл меня.
Он растрёпан. На виске — кровь. Щёка расцарапана, губы рассечены. Но его глаза — живы. Полны ненависти. Бешенства. Силы. Он не отпускает Юну, сжимая всё сильнее, заставляя её хрипеть и изгибаться на носочках.
— Ты серьёзно? — хрипит она, царапая его руку. — Тебе она правда...так сильно нравится?
Глаза её блестят — не от страха, а от чего-то более отчаянного. Ревности. Боли.
— Почему? Что в ней есть такого, чего нет у меня? Что заставляет тебя идти против своих же принципов?
— Юна, солнце... — его голос — ледяной яд. Он сдерживается. Едва. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Ты не оставил мне выбора... — она едва выговаривает, лицо белеет.
— Я была рядом с тобой с самого начала... Ты знал, насколько ты важен...
— Твоя «любовь» перешла все границы, — шипит он. — Ты предала меня. А я ненавижу предательство. Ненавижу. И ты это знала. Даже тебе — не прощу.
Он дрожит. Я чувствую, что он может её убить. Прямо сейчас.
— Минхо! — я бросаюсь к нему, хватаю за руку. — Хватит! Ты же убьёшь её! Пожалуйста... отпусти...
Он, будто только теперь, замечает меня. Его взгляд падает на мои запястья — посиневшие, израненные. Что-то меняется в его лице. Он отпускает Юну, и она с шумом падает на пол, хватается за горло, захлёбываясь воздухом. А он — тут же хватает мои руки, нежно, но с тревогой, будто боится, что я исчезну.
Но долго его спокойствие не держится.
— Где ключи? — рявкает он. — Ключи от наручников! — и, не дожидаясь ответа, начинает шарить по её карманам.
— У меня их нет! — Юна уже плачет. — Они...у тех мужиков на входе...
Он отпускает её. Как отбрасывают мусор. Его лицо — как камень. Он хватает меня за предплечье, быстро, но осторожно. Уводит, не говоря ни слова. Мы сворачиваем за угол, спускаемся по лестнице, ведущей вниз.
— Сможешь идти дальше? — впервые говорит он. Его голос — спокойный, но в этом спокойствии — буря.
Я хочу плакать. Вскрикнуть. Прижаться к нему, рассказать, как боялась. Как ждала. Но я просто киваю. И продолжаю путь, спотыкаясь на каждом шаге.
Мы попадаем в зал. Потёртый, с облупленными стенами. И я замираю.
На полу — тела. Мужчины. Один в крови. Другой — просто лежит. И я понимаю: это сделал он. Минхо.
Он не колеблется. Бросается к телам, обыскивает. Его руки быстрые, как у охотника. Он не сомневается ни секунды.
— Минхо... — мой голос срывается. — Ты их убил?
Он поднимается с ключами. Подходит ко мне, молча, и начинает освобождать мои руки.
— Не веди себя так, будто ты не знала, на что я способен, — произносит он. — Что? — кидает наручники в сторону, ловит мой взгляд. — Тебе страшно? Боишься меня? Я ведь предупреждал, что ты можешь пожалеть. Я тебя не держу. Можешь уйти.
Он разворачивается. Делает шаг...но я успеваю.
Хватаю за рукав.
— Я не жалею, — выдыхаю. Тихо, но уверенно.
Он на миг замирает. Потом коротко кивает:
— Тогда поторопись. Нам нужно валить отсюда.
Он берёт меня за руку. Выводит наружу. Воздух — как удар в грудь. Небо. Простор.
Машина.
Я окидываю взглядом здание. Пустые окна, облезлые стены. И вдруг — узнаю. Это же та самая недостроенная больница... Та, что совсем рядом с клубом Минхо. Где мимо ходят люди, едут машины... И никто. Никто не знает, что здесь, в бетонных кишках, я была на грани исчезновения.
Мы почти дошли до машины. Её тускло поблёскивающее покрытие казалось воротами к свободе, к спасению — к концу этого кошмара. Ещё несколько шагов... Но резкий звук хлопнувших дверей, словно выстрел, заставил нас остановиться.
— Я знал, — протянул знакомый, скользкий голос из тени, и воздух сразу стал густым, вязким. — Знал, что ты придёшь за ней.
Мужчина вышел из-за припаркованной рядом чёрной машины медленно, почти театрально, словно наслаждаясь каждой секундой. На нём был тёмный пиджак, будто бы небрежно накинутый на чёрную водолазку. На лице — самодовольная, холодная усмешка.
— Я сразу понял, ещё тогда, когда ты отказался отдать её, — он мотнул подбородком в мою сторону, — что она твоя ахиллесова пята. Твоя слабость. И, как видишь...я не ошибся.
Минхо мгновенно напрягся. Его рука сжала мою чуть крепче. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой, как живым щитом, хотя я чувствовала, как в нём нарастает буря.
— Ты перешёл черту, — тихо сказал он, и голос его дрожал не от страха, а от гнева, едва сдерживаемого, как яд под кожей.
Мужчина рассмеялся — коротко, почти весело, но в этом смехе звенела жестокость:
— Ах, неужели? А может, черта была тогда, когда ты отказался сделать всё, как я просил? Подумай. Если бы ты послушался, всего этого бы не было. Ни наручников. Ни крови. Ни страха в её глазах.
Он сделал шаг ближе, и я почувствовала, как спина Минхо напряглась. Его плечи поднялись, готовые к удару.
— Хотя, знаешь, — продолжал мужчина, наклоняя голову, будто наблюдая за игрой животных в клетке, — ты ведь всегда делаешь выбор в пользу неё. Даже зная, что твоя мать умирает... — он резко усмехнулся. — Какая-то шлюшка оказалась тебе дороже родной матери.
Минхо не пошевелился. Он будто застыл, как статуя, но я чувствовала, как закипает его ярость. Я услышала, как сбивается его дыхание. Мои пальцы легли ему на локоть, попытка остановить...хотя бы как-то.
— Я понимаю, — продолжал мужчина уже почти ласково. — Твоя мамочка всё равно того... Так что, наверное, ты сделал правильный выбор, Минхо, — голос мужчины стал чуть ниже, тяжелее. — Что? Думаешь, смог спрятать и уберечь её? Как трогательно...как наивно.
В этот момент я увидела, как лицо Минхо теряет краски. Что-то в нём щёлкнуло. Его глаза стали пустыми — не от страха, а от боли. Он повернулся, резко и молча, рванул к машине, сжав зубы до боли в челюсти.
— Минхо? — выдохнула я, но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Он распахнул дверь с такой силой, что она чуть не слетела с петель.
Мужчина крикнул ему вслед:
— Твоя мать умерла в полном одиночестве, даже не успела сказать своему сыну последние слова. Надеюсь, оно того стоило.
Я замерла. На секунду. На одну, крошечную секунду, в которой сжалось всё: и ужас, и понимание, и та боль, что мелькнула в глазах Минхо. А потом — резко, почти машинально, я заскочила в машину следом. Потому что знала: он уже не думает ни о чём. Ни обо мне. Ни о себе. Только о ней. О матери. И, возможно, в его голове она уже мертва.
***
Салон наполнился тишиной, такой давящей, что казалось — она имеет вес. Только звук мотора и сдавленное, рваное дыхание Минхо. Он смотрел вперёд, не мигая, будто каждый лишний миг — кража у самого времени.
Его руки сжимали руль так, что побелели костяшки пальцев. Он ехал быстро, слишком быстро. Но я не сказала ни слова. Потому что не было слов, которые могли бы исправить хоть что-то.
Я украдкой посмотрела на него. Его челюсть была напряжена, взгляд стеклянный. Он не был здесь. Он был уже там. У её кровати. Он, возможно, всё ещё надеялся, что она жива. Что он успеет.
А я — я сидела рядом, чувствуя, как внутри всё скручивается от боли. Его мать. А я...Я увела его от неё. Если бы не я...
Я прижала руки к груди, глядя в окно, пряча слёзы.
Пожалуйста, пусть она будет жива. Пусть он успеет...
Автомобиль резко остановился у чёрного входа. Минхо выскочил первым, не оборачиваясь. Я выбежала следом, задыхаясь, ощущая, как колени становятся ватными. Но шла. Бежала. Даже когда казалось, что сердце остановится.
Он ворвался в здание, свернул в коридор. Место новое для меня, но должно быть кое-что неизменное...
Охрана.
Охраны не было. Той пары телохранителей, которых он ставил у двери — никого.
Лампочки в коридоре мерцали, и только отдалённые звуки медицинских приборов нарушали эту призрачную тишину. Минхо распахнул дверь палаты.
На секунду всё замерло.
— Что вы делаете?! — рванулся он вперёд, когда увидел врачей, выключающих мониторы и отсоединяющих трубки.
Медсестра обернулась к нему, прижав руки к груди. Один из врачей, пожилой мужчина, сделал шаг навстречу, лицо его было усталым, глаза — полны сожаления:
— Нам жаль...мы сделали всё возможное. Она...ушла.
Я застыла в дверях, будто меня пронзили насквозь. Воздух в палате стал густым, как перед бурей. Всё, что происходило дальше, я увидела, будто сквозь мутное стекло — искажённое болью, в которой тонула сама.
Минхо стоял посреди палаты, словно потерянный ребёнок. Ноги его будто приросли к полу. Он не делал ни звука, ни движения. Только смотрел. На безжизненное тело той, кто была его матерью...его единственной родной душой.
Его грудь резко вздымалась, дыхание сбилось — не от бега, а от страха, от той страшной, опустошающей догадки, что уже стала реальностью. Губы чуть дрогнули, приоткрылись — будто он хотел позвать её, произнести хотя бы одно слово...но язык не поднимался. Слов не было. Лишь немая, оглушительная пустота.
Он сделал шаг. Один. Потом ещё.
И вдруг...как будто кто-то обрезал нити, державшие его в стоячем положении — он медленно осел на колени у кровати. Без звука, без крика. Просто рухнул — так, как падают люди, когда весь мир рушится под ногами.
Он протянул руку — дрожащую, осторожную, как будто боялся её разбудить — и взял её ладонь. Та была уже холодной. Пальцы мягко выскользнули из его, как будто даже смерть не хотела, чтобы он держал её.
Он всё же сжал её ладонь в своих — словно надеялся вернуть ей тепло. Прижал к губам, потом к щеке...и замер. Лоб коснулся её руки, будто в последний раз искал в ней утешение. Последний раз хотел почувствовать, что она — всё ещё здесь.
Глаза его оставались сухими. Он не плакал, но его тело говорило громче любых слёз.
Дыхание стало хриплым, прерывистым — грудная клетка судорожно поднималась и опускалась, будто он пытался не задохнуться под тяжестью вины, боли, любви...и безысходности.
Одна слеза. Тонкая, почти незаметная. Она прокатилась по щеке, оставляя за собой тонкую влажную дорожку, и упала на одеяло.
Он не плакал — он ломался. Тихо. Не снаружи — внутри.
И в этой тишине, такой тяжелой, как камень на груди, я увидела его по-настоящему. Без маски. Без силы. Без защиты.
Он был сыном. Всего лишь сыном, который не успел сказать своей матери «прости»...или «спасибо»...или просто — «я рядом, мам».
Я не могла смотреть, но и отвернуться — тоже. Сердце сжалось до боли.
Это я... Если бы не я... Он бы успел попрощаться. Сказать...хоть что-то. Он заслуживал этого. Она заслуживала...
Я сжала ладони, ногти вонзились в кожу. Казалось, сердце застыло — между ударом и тишиной. Всё во мне кричало: «Иди к нему! Подойди!», но ноги не слушались.
А если он возненавидит меня за это?
Если уже ненавидит?
Я вижу, как ломается человек, который всегда казался непоколебимым. А я...стояла и не могла сделать ничего. Потому что знала: он здесь не из-за меня. Он здесь вопреки.
Медленно, осторожно, будто боялась спугнуть этот хрупкий момент, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.
Решилась подойти. Просто быть рядом. Хотела сказать, что мне жаль. Что если бы могла, я бы всё изменила. Хотела обнять — пусть ненадолго, пусть без слов — просто чтобы он знал, что не один, но когда я приблизилась, почти дотянулась рукой до его плеча...
Он вдруг заговорил. Голос был тихим. Глухим. Словно из него вытекли все силы, как будто слова падали мёртвым грузом с его губ:
— Уйди.
Я застыла. Пальцы так и зависли в воздухе, не коснувшись его.
— Оставь меня, — повторил он чуть громче. Без злости. Без упрёка. Просто...пусто. В этом голосе не было гнева, но и жизни — тоже. Только усталость. Боль. И такая тишина, что казалось, в ней можно утонуть.
Моё горло сжалось. Я даже не заметила, как по щеке скатилась слеза. Хотела что-то сказать. Хоть слово, но не смогла. Потому что он просил одиночества, и я была последней, кто имел право быть рядом.
Я медленно опустила руку и сделала шаг назад. Потом ещё один. Как будто каждое движение — это шаг прочь от последней ниточки, которая могла ещё соединить нас.
За моей спиной кто-то закрыл дверь. Палата погрузилась в полную тишину. А он остался там — на коленях, сжимая холодную руку матери, и впервые по-настоящему...один.