ГЛАВА 18
***
Я сидела на твёрдой лавке в коридоре, обхватив себя за плечи, будто могла так удержать внутри всё, что рвалось наружу.
Всё ещё слышала в ушах тот голос — глухой, чужой:
«Уйди. Оставь меня.»
Я знала, что не должна была оставаться здесь. Что должна уйти — дать ему пространство, дать ему возможность справиться с болью по-своему, но тело не слушалось. Я сидела, вцепившись в собственные локти так крепко, что ногти оставляли следы на коже.
Сердце в груди колотилось неровно.
Не от обиды. Не от страха.
От того, что я видела. От осознания, что эта трещина в нём — может, навсегда.
Я боялась шевельнуться, словно любое движение могло нарушить хрупкую ткань происходящего. Как будто мир стал стеклянным, тонким, готовым расколоться от малейшего вздоха.
Я вспомнила её — ту женщину, что была его матерью. Тепло её глаз, которое мне случайно довелось увидела раньше. И теперь...её не стало. И вместе с ней — часть его самого.
Я опустила голову, стиснув зубы. Вина сжигала изнутри. Всё это случилось из-за меня. Если бы я...если бы...
Шаги.
Тихие, но в этой тишине — оглушительные.
Я вскинула голову.
Минхо.
Он вышел из палаты. Медленно. Плечи его опустились, словно на них лег весь груз мира. Осанка, некогда прямая и гордая, теперь казалась сломанной.
Я вскочила на ноги, будто по команде. Сердце больно толкнулось в груди.
— Минхо... — сорвалось с губ, почти шёпотом.
Он прошёл мимо. Не замедлил шаг, не посмотрел. Словно меня вообще не существовало. Будто я стала воздухом. Пустотой.
Я стояла, растерянная, чувствуя, как мерзнут пальцы, как земля уходит из-под ног, но через секунду страх уступил место другому — тревоге. Панической, пронзительной.
Я не могла оставить его одного. Не сейчас.
Пусть он меня ненавидит. Пусть проклинает.
Но...я должна быть рядом. Хотя бы издалека. Хоть как-то.
Не раздумывая, я рванулась за ним. Босые подошвы кроссовок отбивали слабое эхо по пустому коридору.
Я не знала эту больницу, но знала, что он скорее всего не пойдёт через главный вход. Там слишком много людей, глаз, чужого сочувствия, которого он не вынесет.
Он выберет чёрный выход. Тот, что ведёт в маленький внутренний двор, где никого нет.
Я свернула в нужный коридор, прижимаясь к стене, скользя пальцами по холодной плитке, словно могла найти опору.
Дверь на улицу была приоткрыта. Лёгкий сквозняк тронул мои волосы.
Я вышла. И застыла.
Пусто.
Ни на крыльце, ни в переулке — никого.
Только тёплый вечерний воздух, пахнущий сырой травой и больничной тоской. Только мерцание уличного фонаря и пустая дорога впереди.
Он исчез.
Минхо ушёл, унеся с собой свою боль.
И я вдруг поняла — возможно, вместе с ней он унёс и часть меня.
Сердце ёкнуло — болезненно, рвано, будто кто-то сжал его в кулаке.
Я стою посреди пустого двора, окружённая тишиной, и не знаю, куда сделать следующий шаг. Мир словно застыл, а вместе с ним — и я.
И вдруг...
В нос резко ударил запах сигаретного дыма. Густой, терпкий.
Он появился из-за угла, тонкой невидимой нитью тянущий меня вперёд.
Он там. Минхо.
Сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, я медленно ступаю за этим зовом никотина, за едким следом, который оставлял его боль.
Замираю.
Он сидел под стеной, облокотившись на неё спиной, будто это была последняя прочная опора между ним и бездной.
Колени согнуты, локти опущены, голова откинута назад, а в пальцах — тонкая сигарета, чуть подрагивающая от едва заметной дрожи рук.
Он жадно втянул дым, будто пытался выкурить вместе с ним всю ту боль, что раздирала его изнутри. С каждым выдохом он словно старался избавиться от неё, разогнать, развеять в воздухе. Но дым лишь оставлял в воздухе тяжёлый след. А боль — оставалась.
Это был второй раз, когда я видела, как он спасался в никотиновом тумане.
И в этот раз я знала: он не спасается. Он тонет.
И нет ничего, что могла бы сделать я, чтобы вытащить его обратно.
К горлу подкатил очередной ком. Тугой, душащий.
Я пыталась набрать воздуха, попытаться позвать его, хотя бы прошептать его имя...но оно застряло, как крик, который так и не смог вырваться наружу.
Тишину прорезал его голос. Хриплый. Глухой. Лишённый эмоций, словно опустошённый до последней капли:
— Кажется, я сказал тебе уйти.
Он даже не повернул головы в мою сторону. Словно я и впрямь была пустым местом. Призраком. Тенью.
Я стояла, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит его окончательно.
И одновременно боясь уйти. Потому что знала: если уйду сейчас — он останется совсем один. В этой бездне. И, возможно, уже не вернётся.
Я видела его руки. Как сигарета чуть дрожала в пальцах. Как вместе с дымом улетали последние остатки сил.
Я стояла. Молчала. И с каждой секундой чувствовала, как трещит сердце, как страх и вина пронзают насквозь.
Я сделала крошечный шаг вперёд. Почти незаметный, но он почувствовал.
— Не надо, — сказал он. — Просто уходи.
Я сжала руки в кулаки, будто это могло хоть как-то сдержать дрожь в теле.
— Как я могу, видя тебя таким? — мой голос затрепетал, и я едва удержалась, чтобы не сорваться на слёзы. — Минхо, я...
— Мне не нужны твои утешения, Соён, — перебил он, и на этот раз его голос был тверже. Отчуждённее.
Он впервые за всё это время поднял на меня взгляд. И я замерла.
В его глазах не было жизни. Только пустота. Ледяная, безжалостная. Этот взгляд пронзил меня сильнее любого крика.
Будто тонкая игла прошила сердце насквозь, оставив в груди зияющую пустоту.
На мгновение весь мир вокруг замер, исчез.
Только мы двое, и эта бездна между нами, которая казалась теперь непреодолимой.
В голове пронеслось, словно гром среди ясного неба:
«Нет. Он не просто хочет побыть наедине. Он не хочет видеть меня».
Я сделала полу-шаг назад, не чувствуя ног.
Дыхание перехватило от желания разрыдаться прямо здесь, всхлипывая, умоляя его не отвергать меня, но я не имела права. Он меня ненавидит.
Я потеряла для него своё значение в тот момент, когда он потерял свою маму. И я понимаю его.
Боже, я сама себя ненавижу. За то, что вырвала его из тех последних минут, которые он мог провести рядом с ней. За то, что стала причиной этой новой раны, глубже всех прежних.
Но...
Неужели для нас всё кончено?
Неужели теперь я для него — ничто?
Только напоминание о боли, от которой он мечтает сбежать?
Слёзы сжигали глаза, но я сдержалась.
Я не имела права на слёзы.
Не сейчас.
Я стояла, не зная, что делать.
Не зная, кем для него остаюсь.
— Не уйдёшь? — хрипло бросил Минхо, медленно поднимаясь на ноги. — Значит, уйду я.
Он затушил сигарету о стену — грубо, небрежно, словно и она, и всё вокруг его раздражало своим существованием.
Даже не взглянув на меня, он отвернулся и пошёл прочь, в сторону больницы. Его шаги были тяжёлыми, будто каждое движение давалось с усилием.
Я стояла, не в силах пошевелиться, пока его фигура не скрылась за углом.
Пустота, холод и удушающая боль навалились на меня всем своим весом.
Он ушёл. От меня. Из нашей общей боли. Один. А я осталась стоять, беспомощная, ненужная.
Судорожно втянула в себя воздух, но он обжёг лёгкие, и на глаза снова навернулись слёзы.
«Я сама виновата. Я отняла у него самое дорогое.»
Я знала, что не смогу сейчас никуда идти, но оставаться здесь тоже было выше моих сил.
***
Сбежав от пустоты внутри, я, словно на автопилоте, вернулась в клуб.
Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, но я будто не ощущала собственного тела. Просто шла — как пустая оболочка, ведомая одной лишь болью.
Когда я вошла в знакомую комнату — всё казалось чужим. Словно стены покрылись трещинами, а воздух пропитался чем-то тяжёлым и липким.
Я смотрела на всё через мутную плёнку, словно оказалась по ту сторону стекла.
И в этой перекошенной реальности я увидела Юну.
Она стояла у своей кровати, торопливо, нервно бросая вещи в сумку. Её движения были резкими, порывистыми, полными какого-то едкого, молчаливого отчаяния.
Хлоя и Джесс окружили её, их голоса звенели в тяжёлом воздухе:
— Что происходит? Куда ты? — голос Хлои дрожал, полон тревоги.
— Почему молчишь? — добавила Джесс, нахмурившись. — Юна, объясни хоть что-то!
Но Юна...она словно не слышала их. Будто они были для неё пустым фоном, не стоящим внимания.
А потом...она проигнорировала и меня. Когда я вошла, она даже не обернулась. Не остановилась. Не дрогнула. Просто продолжала собирать вещи, будто меня здесь не было. Будто я была ничем. Как будто ничего не произошло.
Где-то глубоко в груди что-то оборвалось. Вспыхнул огонь — не светлый, не спасающий, а чёрный, обжигающий, пожирающий изнутри.
Боль. Ярость. Ненависть.
Как она смеет? После всего? После того, что сделала?
Мир перед глазами покраснел. Я не помнила, как ноги понесли меня вперёд.
Я не помнила, как пересекла комнату, как пронеслась мимо ошарашенных лиц Хлои и Джесс. Я просто знала одно: я больше не могла терпеть.
Словно дикий зверь, сорвавшийся с цепи, я вцепилась в ворот Юны, рывком развернув её к себе.
Взгляд её остался холодным, равнодушным. Даже сейчас. Даже когда я едва держалась на ногах от переполняющей меня боли.
Слёзы застилали мне глаза, голос дрожал от злости и отчаяния:
— Как ты посмела вернуться сюда, после всего, что натворила?! — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Из-за тебя...всё из-за тебя!
Юна молчала. Она не сопротивлялась, не оправдывалась. Просто смотрела на меня равнодушным, стеклянным взглядом.
Я продолжала трясти её за одежду, всё ещё надеясь вырвать хоть какую-то эмоцию. Хоть какую-то искру раскаяния, но Юна лишь ровно произнесла:
— Мне совершенно не жаль, Соён, — она аккуратно убрала мои руки от себя. — Если ты ждёшь извинений или раскаяния...не дождёшься.
Она подхватила сумку и, не оборачиваясь, вышла из комнаты. Тихо, без прощаний. Оставив за собой только холод и пустоту.
Хлоя и Джесс ошарашенно уставились на меня.
— Эй, что с тобой произошло? — первой не выдержала Хлоя. — Что вообще происходит?
— Ты знала, что у Минхо была больна мать? — вскинулась Джесс, вцепившись в одеяло на своей кровати.
— Юна сказала... — добавила Хлоя, — что она умерла.
— Я вообще думала, что он сирота, — потрясённо прошептала Джесс.
— Что творится, Соён?! — Хлоя подошла ближе. — Что между вами случилось? Почему мы ничего не знали? Почему Юна вдруг собрала вещи и ушла, только сказав, что...что нам стоит проводить мать Минхо?
Я смотрела на них, но слова застряли в горле.
Я не знала, с чего начать.
И знала: никакие объяснения не смогут передать, что на самом деле произошло.
***
Я не хотела идти.
Сама мысль о том, чтобы появиться на похоронах, казалась кощунственной.
Я не имела права. Я потеряла его.
Я подвела их обоих, но Джесс и Хлоя не дали мне погрязнуть в собственной темноте.
Они буквально вытащили меня за собой, словно понимая, что если я не сделаю этого сейчас, то не прощу себя никогда.
Дорога до похоронного зала была как в тумане. Я шла, глядя в землю, не в силах поднять глаз. В груди пустота стучала глухими ударами, каждый из которых отдавался в висках и пальцах.
Когда мы вошли, воздух будто сгустился.
Большой, почти пустой зал встречал нас тяжёлой тишиной, от которой сводило зубы.
Небольшие вазы с белыми хризантемами и венки стояли вдоль стен — символ скорби и уважения.
Свет был тусклым, приглушённым, как будто сам день боялся потревожить покой. В центре комнаты стоял алтарь. На нём — портрет матери Минхо, украшенный траурной чёрной лентой и цветами.
На фотографии она улыбалась...Такая тёплая, добрая. Та улыбка сейчас казалась особенно жестокой в своей недосягаемости.
Перед алтарём стояла подставка с благовониями. Лёгкий дымок тянулся к потолку, заполняя зал терпким запахом. Каждое движение воздуха казалось здесь лишним. Словно сама жизнь прекратила здесь своё существование. И рядом, у стены, опустив голову, сидел он.
Минхо.
Одетый в строгий чёрный костюм, словно тень самого себя. Он был невероятно одиноким — потерянным, сломленным. Его спина казалась уже не гордой и прямой, а хрупкой, как старая треснувшая фарфоровая ваза.
Джесс и Хлоя вошли первыми. Я остановилась в дверях, не в силах сделать ни шагу вперёд. Мои ноги налились свинцом.
«Ты не имеешь права здесь быть,»— шептал разум.
«Тебя здесь не ждут,» — вторила совесть.
Я вцепилась в дверную раму, стараясь удержать дыхание. Хлоя обернулась первой, её глаза смотрели на меня с укором и просьбой одновременно.
Джесс тихо подтолкнула меня локтем.
— Соён, ты должна, — прошептала она.
Я не знала, как оторвать ноги от пола. Словно невидимая стена стояла между мной и залом. Но, собрав последние силы, я шагнула вперёд.
Каждый шаг отзывался тупой болью в груди. Каждый вдох был мучительным. Я остановилась перед алтарём.
Колени сами подогнулись, и я медленно опустилась на пол. Тронула лбом прохладные деревянные доски, и только тогда позволила себе заплакать. Тихо. Сдавленно. Как будто боялась нарушить безмолвие этого места.
— Простите... Мне очень жаль... — шептала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу.
Я подняла голову, и сквозь пелену слёз встретила взглядом Минхо. Его лицо было бледным и бесконечно усталым. Глаза безжизненные, потухшие.
— Прости... — сорвалось с моих губ дрожащим шёпотом.
Минхо медленно поднял на меня глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни укоров. Только боль. Такая глубокая, что невозможно было вынести.
— За что? — его голос был глухим, как далёкий стон. — В том, что произошло, виноват только я.
Словно что-то внутри меня оборвалось.
Я сорвалась с места, ползком подбираясь к нему на коленях, не замечая ни твёрдости, ни прохлады пола.
Схватила его за руку, вцепившись, как в последний якорь в этом мире:
— Тебе не стоило меня спасать! Нужно было просто оставить меня! Если бы я знала, что всё обернётся так...я бы предпочла умереть!
Я задыхалась от рыданий, слова рвались наружу, словно кровь из свежей раны, но Минхо аккуратно, почти нежно убрал мои руки от себя.
— Это было моим решением, — тихо сказал он, глядя куда-то сквозь меня. — Тебе незачем себя винить.
Я судорожно всхлипнула, пытаясь удержаться на месте.
— Разве ты...не ненавидишь меня?.. — прошептала я, будто боясь услышать ответ.
Минхо смотрел на меня долго, очень долго. И в его глазах не было ненависти. Только пустота.
— Давай больше не видеться, Соён, — его голос был тихим, как падающий пепел.
И в этот момент я поняла: он уже попрощался со мной.
В своём сердце он отпустил меня...навсегда.
Его слова били сильнее, чем если бы он ударил меня.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось окончательно. Что-то живое, тёплое...умирало во мне вместе с его последним взглядом.
Я не помнила, как встала. Как спотыкаясь на дрожащих ногах, повернулась к выходу.
Похоронный зал плыл перед глазами, словно залитый мутной водой. Я слышала собственные шаги — глухие, чужие, отдающиеся эхом в пустоте. Каждый шаг звучал как похоронный колокол, отбивающий последние удары по сердцу.
На выходе меня ждали Джесс и Хлоя. Они что-то говорили — кажется, звали меня, хватали за руки, пытались остановить, но я не слышала. Не могла.
Я вырвалась и пошла быстрее, почти бегом. Слёзы застилали всё перед глазами, перехватывая дыхание.
Когда я наконец вырвалась наружу, свежий воздух ударил в лицо холодом. Я пошатнулась, упёрлась руками в колени, сдавленно всхлипывая, но крик, что рвался наружу, невозможно было сдержать.
Он вырвался из меня, как болезненный стон. Глухой, рваный, полный боли и отчаяния. Я закрыла рот руками, чтобы не закричать на весь двор.
«Всё кончено. Всё потеряно.»
Мысли били в голову, разрывая душу на куски.
Я медленно осела на холодные камни, прижавшись лбом к земле. Слёзы текли без конца, обжигая кожу, смешиваясь с пылью и сыростью под ногами.
Небо над головой было серым. Безжизненным. Точно таким же, как и я в этот момент.
Каждая клеточка тела требовала найти выход из этой тяжёлой пустоты, которая разрасталась внутри меня.
Вдруг, я почувствовала прикосновение. Лёгкое, но твёрдое — рука, положенная мне на плечо. Я мгновенно замерла, сердце сжалось, и в тот момент мне показалось, что это он. Минхо. Он догнал меня. Он снова здесь. Надежда, едва взошедшая, сжала моё сердце.
Я повернулась. Он должен был быть там, с его привычным холодным взглядом, с тем, что делает его таким особенным, и таким же чужим для меня. Я ожидала увидеть его лицо, но вместо этого передо мной была Джесс. Она стояла, опустив руку, с беспокойным, но всё же тёплым взглядом.
Моё сердце мгновенно опустилось. Это не был он. Всё, что мне оставалось — это пустота, вновь охватившая меня.
— Соён, ты в порядке? — её голос был мягким, не слишком настойчивым, но в нём чувствовалась забота. Джесс, та самая Джесс, с которой я раньше едва могла нормально разговаривать, которая ненавидела меня не скрывая этого, теперь её слова звучали почти как спасение. И этот неожиданный жест, её рука на плече, теперь стала чем-то важным. Так странно было чувствовать, что она здесь, рядом, поддерживает меня, когда ещё вчера я воспринимала её как врага. Но теперь всё было по-другому. И не было смысла отрицать. Джесс и Хлоя стали моими опорными точками, когда я потеряла все свои прежние.
— Минхо... — прошептала я, почти не осознавая, что говорю, пока не почувствовала, как слёзы начали прокрадываться по щекам. — Он не вернётся, Джесс.
Она ничего не ответила, но её рука, всё ещё лежащая на моём плече, крепче сжала меня, как будто пытаясь сказать, что мне не нужно быть в одиночестве. Не нужно скрывать свою боль...