Глава 2.
Когда Драко был маленьким, он ненавидел осень. Ему казалось, она приходила тогда, когда люди слишком счастливы, чтобы напомнить им, что они просто не имеют на это права. Когда, нежась под теплыми лучами солнца, гуляя в парках, наслаждаясь каждым мгновением, люди вдруг видели его — первый пожелтевший падающий на землю лист — в эту секунду, пока он еще не коснулся земли, каждый из людей осознавал — все кончилось. Это миг наступления грустной, серой, мрачной, такой до мозга костей ненавистной поры, когда хотелось просто уснуть и не просыпаться до первых лучей солнца, которые будут по-настоящему теплыми, согревающими не только кожу, но и всего человека. Изнутри.
Малфой считал это несправедливым. Однажды, когда он рассказал о своих мыслях отцу, тот засмеялся, ответив, что в его возрасте пора бы думать о действительно важных вещах. Только вот для Драко это и было действительно важной вещью. Он ненавидел ощущение надвигающегося конца, конца счастья, воплощением которого было лето. Элементарно всего лишь время года, но именно в него юный Драко Малфой вложил смысл. А смысл этот заключался в том, что как бы близок ни был конец лета, Драко знал, оно несомненно наступит снова. Поэтому печаль, наполнявшая его сердце, не была такой едкой. Он знал, нужно лишь подождать и все снова будет хорошо.
Потом Малфой вырос. Вся эта детская наивность исчезла, но тот смысл, который был заложен в маленькой истине Драко — нет. Да, он был не связан с временем года, событием, мгновением или секундой. Но он оставался внутри Драко — ему казалось, нужно лишь подождать. Время стирало моменты и лица, а еще оно стирало боль и страх. Так он думал. Именно поэтому Драко всегда ждал, и с каждой новой секундой, часом, днем, годом — становилось легче.
Еще позднее. Совсем недавно, но вместе с тем целую вечность назад: он понял, что время не стирало плохие события, не запечатывало все воспоминания. Оно не лечило. Человек сам излечивал себя, но это требовало времени. Только вот сколько времени понадобится Нарциссе? И есть ли оно у нее?
Драко думал об этом, сидя в гостиной мэнора и глядя на мать. Аккуратная до кончиков пальцев, до последнего завитка совершенно несвойственной ей прически. Такой он видел маму только тогда, когда кто-то приходил в гости. Характерная черта Малфоев, будто кричавшая — на людях нужно быть совершенным, все должно быть таким: выдержанная в строгих тонах гостиная, фарфоровый сервиз, осанки, улыбки, манеры — идеальная реконструкция былой жизни. Последний раз Драко видел маму на коленях. Он зашел к ней перед отъездом в Хогвартс. Растрепанные волосы, стеклянные глаза и улыбка, от которой ужас цеплялся за каждый позвонок. Однажды она обмолвилась про какой-то отвар, который ей дал один хороший знакомый — элементарное успокоительное, только в таких дозах сводящее Нарциссу с ума. Хотя Драко и знал, что проблема вовсе не в успокоительном. Тогда, в очередной раз застав маму на полу, он молча уехал в школу. Почему? Потому что было больно. Больно из-за вины, которую чувствовал Малфой, которая пожирала каждую клеточку его тела. Да, то, что делал Волан-де-Морт, являлось лишь толикой ужаса, свалившегося на Нарциссу. Но, возможно, именно эта последняя капля переполнила сосуд и сломала ее. В тот момент, когда Драко выбрал Поттера.
— Драко, — Панси толкнула его ногой под столом. Малфой сильнее сжал чашку с чаем, чтобы кипяток через фарфор обжег пальцы. Сработало. Взгляд сфокусировался на сидящей напротив Нарциссе, ждавшей, вероятно, ответа на свой вопрос.
— Ему понравилась первая неделя, — ответила Паркинсон за Драко, пожимая плечами и глупо хихикая.
Нарциссу это удовлетворило. Вряд ли она спрашивала из интереса.
— Может, еще чая? Я позову...
— Нам пора, — Драко резко поднялся на ноги, а безразличие на лице матери сменилось огорчением.
— Мы хотели успеть в Хогсмид, — начала было Панси, но потом, осознав всю глупость сказанного, замолчала.
Чего? Хогсмид?
Впрочем, как Драко и думал, Нарциссе было все равно. И это картинное выражение на лице — опять-таки лишь семейная черта. Хотя, о какой семье может идти речь... Отца не было. Мать сходила с ума, а Драко... Драко скрывал синяки под одеждой. Однако по другому и не могло быть, верно? Твой отец — Пожиратель Смерти, ты — тоже, и как бы Драко не пытался смыть с себя все это — они же видели. Не слепые.
Драко прекрасно помнил тот день. Народ ликовал, ведь был казнен один из самых значительных Пожирателей Смерти — Люциус Малфой. Но еще больший интерес вызывало отнюдь не это.
Отец умер — у него больше не было проблем. Вообще, когда любой человек умирал, он не спасался от бед, а лишь перекладывал их на плечи своих близких. Но одно дело, когда ты пропитый до нитки неудачник с кучей долгов, которые твоя жена должна выплачивать до
гроба в лучшем случае. А вот если ты приверженец Темного Лорда, да еще и втянул в это всю свою семью, тогда, вероятно, деньгами тут не отделаешься. И что бы вы сделали? Ах, да, не стоило забывать про тот факт, что Драко все же удалось спасти Поттера, а вот маму — нет. Ведь несмотря на то, что Нарцисса была жива, она словно треснувшая ваза. С каждым мгновением на ней появлялось все больше трещинок, а потом достаточно лишь прикоснуться... А еще Малфой ненавидел себя за то, что не мог ничего предотвратить. Нарцисса сходила с ума из-за смерти Люциуса, а Драко даже не скорбел.
Всеми силами желая избавиться от влияния отца, Драко должен был отвечать за его грехи, быть может, до смерти. Которая, судя по всему, была не за горами. Ведь после победы над Волан-де-Мортом нетрудно догадаться, как относятся к «бывшим» Пожирателям люди. И откуда у Драко синяки на теле. Ведь «бывшим» Пожиратель быть ну просто не может.
Малфой, конечно, мог кричать на каждом углу, мол, я не сторонник Темного Лорда, я хотел, чтобы Поттер победил, но...
Кстати, в день смерти отца Драко ушел в одно знакомое с детства место — там они с Паркинсон проводили почти все время.
Выжженная трава, казалось, простиралась до горизонта, а дальше был огромный овраг, где когда-то было безумно весело кататься на санках. Ха. Малфой упал на колени, схватил с земли какой-то острый камень и начал яростно сдирать чертову метку с руки. Он кричал, кричал, кричал... До тех пор, пока рука не онемела, а трава не окрасилась кровью. Стало ли легче? Нет. Ведь все самое страшное было впереди.
***
Они покинули мэнор буквально через несколько минут. Драко обнял мать напоследок, чувствуя привкус металла во рту, и только потом осознал, что до крови прикусил внутреннюю сторону щек.
— Я все жду, когда твоя мама начнет спрашивать о дате нашей свадьбы, — Панси пнула попавшийся под ноги камушек, запустив руки в карманы. Малфой усмехнулся.
— Не начнет. Сомневаюсь, что ее заботит хоть что-то.
— Драко!
Он еще раз усмехнулся, но продолжать не стал. Панси сто раз говорила, что он ведет себя словно ребенок, которого все обидели. А слушать эту лекцию в очередной раз совершенно не хотелось. Заботилась ли мать о его будущем? Хм. Ну, если и так, то, возможно, Паркинсон права — ведь Панси единственный человек, который приходит в их дом, находится рядом с Драко больше, чем кто-либо.
— Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я не смог бы терпеть такую истеричку, как ты. — Ну, спасибо, — она картинно надулась, — ты тоже не подарок. Так, между прочим.
Они пришли в то место, тот край оврага, где земля впитала кровь Драко. На небосводе расцветал яркими красками закат, и скоро нужно было возвращаться в школу, что-то делать в этой чертовой жизни, но не сейчас... Сейчас Малфой мог просто сидеть здесь. Да, с Паркинсон. И, разумеется, она все так же бесила его, но была единственным человеком, которого Драко хотел бы видеть рядом. Чтобы не быть одному. Ее пустая, глупая болтовня отвлекала, и это, в связи с происходящим, было восхитительно.
— Они подписи собирали о недопуске нас к квиддичу. Даже тех, кто никакого отношения к Нему, — имя снова было под запретом, только теперь не из страха перед его обладателем, а из-за страха за свою жизнь, — не имеет. «Слизеринец» — стало именем нарицательным.
— Не стоило возвращаться в школу, если так этого боишься, — Драко казался раздраженным.
— Хочешь сказать, что ты не боишься и тебе это нравится? — она оттянула ворот его водолазки, глядя на кровоподтеки.
— Паркинсон, просто закрой рот.
— Не затыкай меня, Драко Малфой, — Панси скрестила руки на груди и выпрямилась, — ты рад, что я здесь.
Она самодовольно хмыкнула, а Малфой закатил глаза.
— Я бы предпочел компанию Уизли тебе, — он пожал плечами.
— Или лучше Поттера? — Панси приняла оборонительную позицию.
— Паркинсон, — на этот раз жестче.
— Паркинсон, — передразнила она, — ах, да. У тебя же не рыжие волосы и не тупое выражение лица, характерное семейству Уизли, — Панси поймала похолодевший взгляд Драко. — Что? Люди не рискуют всем ради тех, кто им безразличен. Ты можешь не называть происходящее соответствующим словом, но это совсем не значит, что ты ничего к нему не...
— Я же сказал тебе закрыть рот. Не думай, что ты здесь, потому что что-то значишь. Если вдруг возомнила себя не пустым местом, то мне тебя жаль, Паркинсон, — отчеканил Драко, его глаза наполнились искрами. Он резко поднялся на ноги.
— Ты не говорил так в тот вечер, когда запер Поттера в чертовом кабинете, — ее голос стал громче.
Да, не говорил. В тот день Пожиратели ворвались в Хогвартс, а потом был убит Дамблдор. И это стало тем самым началом конца. Несколькими часами позже Драко и Панси стояли у дверей мэнора, где собрались соратники Темного Лорда во главе со своим предводителем. Малфой посмотрел на Паркинсон. Ее лицо было осунувшимся, а в глазах блестели слезы. Она сломалась. Заведенный механизм, полный энергии, бессмысленных разговоров и нелепых поз — Панси была такой, а потом перегорела. Нет, это он. Драко сам сломал ее. Она могла остаться на стороне Волан-де-Морта. Да, разумеется, это не принесло бы ничего хорошего, разве что родители Панси прожили бы чуть дольше...
Перед дверями в мэнор Драко взял ее за руку. В его глазах тоже застыли слезы. В ту секунду они пообещали друг другу дойти до конца. Молча. Не произнося ни слова. Как однажды Драко пообещал Паркинсон, что не позволит кому-либо уничтожить то, что он любит. Она хотела этого тогда, будучи ребенком, и, как ни странно, появилась в жизни Драко вновь в тот момент, когда Малфой чуть не сбился с пути. Когда хотел позволить отцу уничтожить его жизнь, а еще тогда появился Поттер. В этом гребаном туалете Миртл.
Затем они открыли дверь. В тот день погибли родители Панси. В тот день Темный Лорд казнил их на глазах у дочери, упавшей на колени, кричавшей и умолявшей его прекратить. Но Волан-де-Морт был непоколебим в своем стремлении преподнести урок тем, кто верен, на примере тех, кто не был верен до конца. Он не выбрал Панси, а уничтожил то, что она любила больше всего в мире, чтобы не было пути назад. Он хотел сломать ее, но не знал, что Драко сделал это задолго до случившегося, когда втянул Панси в историю с Поттером, когда заставил ее выбрать то, что нужно ему, сделать так, как он хотел... А Паркинсон слишком ценила своего друга, чтобы сказать «нет». Он знал это. Именно в этом вина Драко. Он знал...
— Еще два часа, так и будем здесь сидеть? — голос стал мягче.
— Я ведь уже говорила, — Панси улыбнулась, — мы направляемся в Хогсмид. ***
В Хогсмиде было шумно. Младшие курсы толпились в очередях в «Сладкое королевство» и «Зонко», старшие (меньшая их часть) группировались по местным пабам. Слизеринцев не было, что в принципе казалось вполне логичным — лишний раз нарываться на ненавидящих тебя людей, почувствовавших свою власть и силу, не хотелось. Честно признаться, Малфой не понимал, зачем они пришли сюда. В какой-то степени ему было стыдно перед Паркинсон, но не настолько, чтобы вестись на ее бредни о лучшем времяпрепровождении.
— Сто лет здесь не была, — она улыбнулась, прежде чем толкнула входную дверь «Трёх мётел», но затем ее лицо переменилось при виде толпы гриффиндорцев, — и столько же не хотела бы быть.
Драко понадеялся, что в голове Паркинсон возникла отличная идея — убраться отсюда куда подальше. Но Панси лишь выпрямилась, пожала плечами и шагнула вперед. И в это же чертово мгновение, когда Малфой подумал, что им удастся остаться незамеченными, что этой толпе идиотов просто не до них, он услышал возмущенный вопль Панси.
— Может будешь по сторонам смотреть? — он перевел взгляд сначала на покрасневшую от злости подругу и лишь потом на Уизлетту, которая стояла перед ней. — Ах, да. Слишком сложно для твоего отсталого мозга контролировать два действия одновременно?
Лицо Уизли скривилось, но затем она вздернула подбородок.
— Ты просто не входишь в число тех, на кого следовало бы обращать внимание, — та пожала плечами, вызывая еще большее раздражение Панси. Затем Уизли все же мельком взглянула на Драко: глаза сузились, губы образовали прямую линию.
— Джинни, все нормально? — из ниоткуда появилась Грейнджер со своим вечно подозревающим взглядом, — Панси, — она кивнула вместо приветствия, — Драко, что случилось?
— Грейнджер, — выражение на лице Паркинсон стало чуть мягче, однако имя было словно брошено невзначай. Малфой едва заметно кивнул, — мы с Драко хотели сесть за столик, но вдруг возникли помехи.
Джинни сощурилась. Впрочем, внимание большей части гриффиндорцев уже было сосредоточено на «сцене». Незаметно посидеть в Хогсмиде у Драко и Панси едва получилось бы. А теперь и уйти незаметно не выйдет, ведь здесь появились главные объекты всеобщего внимания: Уизли, затем Грейнджер, а теперь и...
— Поттер.
Драко молился, что не произнес это вслух.
Гарри стал выше и худее, но, странным образом, пройденная война едва ли прибавила ему лишние годы. Драко обратил на это внимание еще тогда, в кабинете Пулхетт: растрепанные черные волосы, выразительные брови, нескладное телосложение. Панси утверждала, что в тот день Поттер рассматривал Драко почти все занятие, но тот был слишком погружен в картину, которую застал перед отъездом из мэнора. Малфой отвлекся всего на секунду, когда Пулхетт обратилась к Гарри, спросив его, кажется, о каком-то заклинании. Поттер растерялся, и это выглядело весьма забавно, а потом, выждав буквально мгновение, Гарри посмотрел на Драко. Он смутился еще больше, прежде чем вообще смог двигаться и выражать какие-либо эмоции. Щеки залила краска, и Гарри мгновенно уткнулся взглядом в поверхность парты.
Сейчас Поттер также выглядел растерянным. Безусловно, Малфой мог сказать то же самое и о себе. Вся ситуация целиком и полностью была совершенно некстати. Начиная со спонтанного желания Паркинсон переться в Хогсмид, до того момента, когда, очевидно, Драко все же произнес имя Гарри вслух, ведь взгляд гриффиндорца вот уже несколько секунд был направлен на него. И вновь чертово зудящее под кожей ощущение, от которого все тело покрывалось холодным потом. Отчего-то именно сейчас, спустя все это время, было странно неправильно встречаться взглядом с Поттером, каким-либо образом взаимодействовать с ним, особенно сталкиваться лицом к лицу.
Фраза Паркинсон вспыхнула в мозгу, как по щелчку. Она говорила, что человек не станет жертвовать всем ради того, кто ему безразличен. А что, если жертвовать всем снова и снова? Сначала запереть Поттера в кабинете, зная, что придется вернуться к Темному Лорду, что мать будет страдать, и ничем хорошим это не закончится. Потом, пропустив все последствия через себя, кинуть Поттеру палочку в тот миг, когда казалось, что наступил конец. Пожертвовать всем ради благополучия семьи? Вряд ли оно наступило бы хоть когда-то, независимо от того, победил бы Поттер или нет. Драко было чертовски больно каждую
секунду из вечности секунд, проведенных с Поттером наедине, да и вообще каким-либо образом связанных с Поттером. Тогда зачем помогать ему снова и снова?
Ты можешь не называть это соответствующим словом, но это совсем не значит, что ты ничего к нему не...
...чувствуешь?
— Давайте просто разойдемся, как лучшие друзья, — Паркинсон показушно улыбнулась и, проходя мимо, похлопала Поттера по плечу. Впрочем, стоило сделать пару шагов, как Драко и Панси застыли на месте, а голос Грейнджер отразился в голове, словно в сломанном магнитофоне.
— Или вы могли бы присоединиться к нам, — именно это сказала Гермиона, а через секунду ее улыбка в точности скопировала улыбку Панси, и она добавила, — как лучшие друзья.
В ее словах было столько искренности, что начинало тошнить. Да, разумеется, какое-то время они делали что-то вместе, были, как бы это отвратительно не звучало — «командой». Только вот с тех пор прошло слишком много событий. Событий, окрашенных недоверием или даже ненавистью Поттера. О чем свидетельствовала, кстати, упавшая челюсть. А сейчас Грейнджер предлагала им всем сесть за один столик, вести непринужденные беседы и забыть напрочь, что они боролись по разные стороны.
А еще очаровательней то, что Уизелетта до боли стиснула ладонь Поттера.
Но еще больше эта идея не нравилась Паркинсон, судя по тому, какой оттенок приобрело ее лицо. Однако сейчас ничего говорить она не собиралась. А вот потом, когда они с Драко окажутся наедине, скорее всего, он будет виноват в случившемся. В том, что они пошли в Хогсмид, например.
Логичным было бы ответить категоричное нет, развернуться и уйти отсюда с гордо поднятой головой. Только вот взгляд Поттера, который метался от до боли стиснутой Уизли ладони до лица Драко, останавливал. Паркинсон однажды говорила что-то про идеальный мир, который окружал знаменитое трио после победы. Все их восхваляли, все любили, да и жизнь каждого
сложилась в лучшую сторону. Рон и Гермиона тискались по углам, а Уизли, с самого детства обожавшая Гарри, теперь болтала об этом со всеми подряд, вероятно, хвастаясь, что она девушка знаменитости.
С одной стороны, это задевало Драко, но с другой — было что-то в идеальном мирке Поттера не так. Гарри было неловко от показушности Джинни, от того, как рьяно она демонстрировала статус их отношений. Но должна была быть причина, по которой Поттер оценивал реакцию Драко в тот момент, когда Уизелетта взяла его за руку у дверей в «Трёх мётлах». Именно это, если быть честным, и толкнуло Малфоя согласиться на бредовую идею Грейнджер провести этот вечер вместе.
Забавно стало уже с первой минуты, когда Рон увидел приближающуюся к столику компанию и челюсть его медленно опускалась к полу. А когда Гермиона озвучила ему планы на вечер, он успешно подавился ломтиком картошки так, что откашливался еще пару минут. Впрочем, возражать своей девушке не было заложено в природе Уизли, так что он молча поглощал еду, поглядывая исподлобья то на Драко, то на Панси.
Огневиски уже был в стаканах — привилегия знаменитой кучки. Драко не удивился бы, если алкоголь был для них еще и бесплатным. Но все же, амбициозная и целеустремленная Грейнджер просто решила так разбавить обстановку. Мол, если они выпьют, то, возможно,
хотя бы говорить начнут. Из всех присутствующих этот план подействовал только на Паркинсон.
— Как вам, кстати, — Панси откинулась на спинку стула, затем щелкнула пальцами, — точно. Пулхетт.
— Ее бабушка преподавала в Ильвермони. Я поискала информацию о ней в библиотеке. Миссис Джоан Палако. У нее испанские корни, — Грейнджер улыбнулась, словно это должно было показаться всем крайне забавным, — она сделала очень много для....
— Грейнджер, я спросила о Пулхетт, а не о ее родословной, — Панси закатила глаза, — а ты Уизел, что думаешь?
— Мне кажется, у Гарри точно не будет проблем с ее предметом, — судя по лицу Рона, он давно хотел обсудить тот факт, что преподавательница — фанатка Поттера, но, вероятно, Грейнджер запрещала ему.
Гарри тут же залился краской. Панси же глянула на Драко, словно спрашивая у него разрешение на что-то зловещее. Впрочем, получив от Малфоя лишь недоуменно выгнутую бровь, она повернулась к Поттеру и, сложив руки на столе, улыбнулась.
— Она довольно миловидна, — Паркинсон пожала плечами, — только вот Поттер не отвечал ей взаимностью.
— Что вполне логично, — Джинни сощурилась, тем самым запуская очередную искру ненависти между ней и Панси. Это казалось настолько забавным — ее демонстрация своего превосходства, выраженного наличием Поттера рядом. Любила ли она его? Едва ли. Так любят своих кумиров обычные фанаты. Она знала о Гарри Поттере с детства, затем ее брат начал с ним дружить, они учились на одном факультете, в какой-то момент он ей даже жизнь спас, насколько помнил Малфой, а в трудный момент (а он, разумеется, у Поттера был) она оказалась рядом. И от того, что она всю жизнь была затычкой в каждой дыре, Гарри даже не стал задумываться, а нужно ли ему это. Сейчас Уизли достигла своей цели и показывала всем и каждому, какая она умница. Возможно, все уже было представлено и распланировано ею в мельчайших деталях еще в детстве — особенно свадьба и мерзкие рыжие детишки. Поттера было видно насквозь — и было очевидно, что подобная перспектива ему не в радость. Однако он, скорее всего, наглухо вбил в свою голову мысль, что так просто должно быть.
— Во-первых, она преподаватель, — Гермиона попыталась разрядить обстановку, — во вторых...
— Во-вторых, Поттеру могло быть просто не до нее, — Панси наклонилась чуть ближе к Гарри, обращаясь конкретно к нему, — нашел себе занятие поинтереснее?
— О чем ты, черт возьми, говоришь? — в голосе Джинни ненависть смешалась с полнейшим непониманием происходящего. Да, конечно, Уизли уже рассказал ей, что Пулхетт боготворит Гарри, но ее не было на занятии, а значит, Джинни не видела то, что видела Паркинсон, а вот судя по тому, как забегали глазки у Грейнджер — она как раз все заметила.
— Мне кажется, Паркинсон просто выпила слишком много огневиски, — Рон тоже не понимал, что происходило, следовательно, он не был в курсе.
Да, Паркинсон была уже подвыпившей, но ее идея Драко понравилась. Он незамедлительно поймал взгляд Поттера и улыбнулся. Как тогда в кабинете. Одним уголком губ, и улыбка эта была обращена исключительно к Гарри.
Малфой тоже не был трезв, и это как никогда играло на руку. Этакая возможность показать Поттеру, что у него не получилось внушить всем, что он доволен жизнью, что все у него замечательно. Этим, между прочим, Малфой отличался от Гарри — он не создавал иллюзии.
— Я просто хотела сказать, что тебе повезло, — Паркинсон подняла руки, как будто хотела избежать конфликта, — сомневаюсь, что Поттера когда-либо увлечет кто-то, кроме тебя, Уизли.
И тут Драко вспомнил, как Гарри стоял перед ним на коленях. А взгляд непроизвольно скользнул к губам Поттера.
Секунда.
Две.
Три.
Гарри отвел взгляд. Он бы покраснел еще больше, если бы это было возможно.
Джинни, кажется, самодовольно хмыкнула, только это Малфоя совершенно не интересовало. Вот он, первый кирпичик из разрушающегося мира Поттера. Вот почему он смотрел на Драко, вот почему оценивал реакцию у дверей, а сейчас сидел краснее помидора. И Паркинсон поняла это раньше него, потому и затеяла весь этот спектакль.
Кажется, она достигла своей цели. Ведь когда Панси посмотрела на Драко еще раз, то поняла, что он принял условия игры.