Мальчик, который сделал неправильный выбор

— В тот день, когда все думали, что Поттер мертв, — Паркинсон заговорила чуть тише. Драко изучал свои ладони, не глядя на Панси, но он чувствовал, как ее взгляд цеплялся за каждую эмоцию на его лице, — когда Хагрид нес его на руках, что ты почувствовал в тот миг?

Это легко.

Каждый из тех, кто был тогда там, кто не принял сторону Волан-де-Морта, почувствовал то же самое — отчаяние. Ведь смерть Поттера означала победу Темного Лорда, а значит, все было кончено. Но ведь Паркинсон спрашивала совсем не об этом... Она хотела знать, что почувствовал исключительно Драко, не из-за того, что Волан-де-Морт мог одержать победу, а потому, что Поттер умер.

Сколько Малфой себя помнил, его все время тошнило от Поттера, навязчивого желания спасти всех подряд, которое после войны, очевидно, еще больше окрепло. Его банально глупых попыток построить новую жизнь: обзавестись рыжей невестой и детишками под стать матери. Вероятно, в эти планы еще входил уютный домик и работа в Аврорате. Все это казалось Малфою настолько приторным и скучным, что одна лишь мысль, мелькавшая в голове, заставляла чувствовать крайнюю степень отвращения. Но в этот же миг, в мозгу вспыхивал противовес всем этим картинкам идеальной жизни — Поттер, который доверял ему, Драко Малфою.

В тот день, в туалете на третьем этаже. Когда он не ушёл после всех уговоров. И если тогда Драко думал, что Поттер просто желал засунуть свой нос в чужие дела, то после вечеринки у Лавгуд эта мысль теперь не имела смысла.

Дальше — больше.

Отчаянное желание Поттера помочь Малфою обрело другую форму, когда начинало приносить вред уже самому Гарри. Когда ему пришлось лгать друзьям, когда он переступил через тот факт, что Драко — сын Пожирателя Смерти. Когда он отдавал гораздо больше, чем получал, человеку, которого априори должен был ненавидеть. Это уже не было проявлением геройства относительно образа мальчика-который-выжил, это было исключительное желание помочь.

И дело было не в Гарри, а в Драко. Малфой стал ему важен, только он, а не всеобщее благо, отошедшее на второй план. Тогда что-то внутри аристократичного, обособленного мирка Драко разрушилось.

Он же, в свою очередь, рискнул всем, в том числе, жизнью матери, чтобы продлить часы, минуты, секунды существования Гарри Поттера, не зная, победит он или нет. А значит, дело было не в желании, чтобы Поттер спас мир, а в нем самом. И здесь границы важности размывались, а затем и вовсе исчезали. Искалеченная душа матери взамен иллюзорной возможности, что Поттер смог бы прожить чуть дольше. Не умер бы в тот момент, когда Малфой был к этому совершенно не готов. Тогда стало ужасно страшно.

Но вот то, что так старательно пытался отсрочить Драко, произошло. По крайней мере, он так думал. Ведь пока Гарри не спрыгнул с рук Хагрида, даря невероятное облегчение каждому, кто был на стороне Поттера — хотелось просто умереть. Впрочем, Малфой испытывал в тот миг еще одну разрушающе сильную на фоне других эмоцию.

— Я был зол, — он перестал дышать на мгновение, когда его голос ударился о каждую стену в башне, а затем вернулся к нему, даря волну воспоминаний, пережитых тогда.

— На Поттера?

Драко отрицательно покачал головой, а брови сошлись вместе.

— На него тоже, но... — Панси ждала продолжения, он знал. Разумеется, Драко мог сказать, что ответил уже на целых два или даже три вопроса, но почему-то не стал этого делать. Нечто отдаленно похожее на совесть мелькало перед глазами и никуда не исчезало, даже если бы Драко моргал целую вечность. Паркинсон действительно заслужила ответа на свой вопрос (развернутого ответа), хотя бы потому, что сидела сейчас здесь с ним, обрабатывала ссадины и раздражалась. Отчего-то именно последний факт вселял веру в права Паркинсон, ведь если бы ей было просто интересно или же вовсе все равно, она не стала бы отчитывать Малфоя. — Я злился на себя, потому что делал все неправильно.

Абсолютно точно неправильно. Он использовал честность Поттера, заставлял его доверять себе, но вместо того, чтобы дать что-то взамен, показать ему, что Драко тоже доверял Гарри, Малфой закрывался. Он думал, у него есть целая вечность, чтобы однажды сказать Поттеру что-то важное, если он захочет. А в тот день, когда Драко запер его в кабинете, он понял, у него нет этой вечности. Именно тогда Драко признался самому себе в том, что Поттер ему важен. Он не стал никак оправдывать себя перед Гарри за то, что запер его. Он понимал, это было правильно и необходимо. Драко хотелось верить, тогда он донес до Поттера то, что не мог сказать из-за нехватки времени и убеждений. Отец учил его — все определялось поступками, а не словами. И если бы не его выбор в пользу Гарри между ним и Нарциссой, тогда что еще могло донести до Поттера мысли Драко?

— Я не сказал ему кое-что, что, наверное, следовало бы сказать.

— Почему ты не сделал этого после того, как узнал, что Поттер жив? После войны?

Драко усмехнулся, а затем поднял взгляд на Паркинсон. Судя по тому, как она переменилась в лице, эмоции Малфоя были совершенно неожиданными. Он не стал отвечать на ее вопрос.

— Уизли? — на лице отразилась крайняя степень изумления, словно Паркинсон разгадала головоломку, над которой сидела годами. — Вся эта новая жизнь Поттера, верно? А ты не думал, что он просто злился на тебя за то, что ты запер его в кабинете? Ты ведь не дал Поттеру самому принимать решения, он же избранный, ну, считает себя таковым.

— Я был в этом уверен, — бровь изогнулась, а затем Драко вновь опустил взгляд. — В «Трех метлах».

— Очевидно, когда вы были на улице, ты передумал, — Панси выдержала долгую паузу, очевидно, анализируя услышанное. — Что он сказал тебе тогда? Почему ты передумал?

— Он не притворяется. Вся эта, — Драко поморщился, — счастливая жизнь с Уизелеттой и общим признанием — то, что ему нужно.

— Он так сказал?

— Паркинсон, — Малфой вновь поднял взгляд, на этот раз в нем отразилось раздражение, — не слишком ли много вопросов для одного?

— Как думаешь, почему я спрашиваю? Не потому, что мне безумно интересно рыться в чужом грязном белье, а потому, что в очередной раз убедившись, что ты идиот, я хочу

понять, какого черта, Драко?

— Ты начала слишком много о себе думать, не находишь?

— Когда мы с тобой были детьми, и ты сказал мне, что не хочешь общаться, потому что я не имею права говорить о вашем высочестве, как тебе тогда казалось, полные бредни. Ты действительно не хотел со мной общаться или причина была в том, что так сказал тебе отец?

— При чем тут это? — Драко устало выдохнул.

— Ты не хотел со мной общаться или сказал так из-за отца и потому, что где-то в глубине души осознавал, что я права, и злился?

— Паркин...

— Ты перестал со мной общаться, потому что был зол, а зол ты был, так как знал, что я права. Тебе нравилось дружить со мной, Драко, но ты подумал, без этого будет правильнее. Ничего не напоминает?

Бровь Драко изогнулась.

— Хочешь сказать, Поттер злится на меня из-за того, что в глубине души понимает, что я был прав, заперев его? — голос Малфоя был полон сомнения, Паркинсон же, напротив, уверенно улыбнулась.

— И вся эта его новая жизнь, как и твое нежелание со мной общаться тогда — лишь реакция на эту злость и навеянные окружением, в твоем случае это был отец, в случае Поттера — друзья и Уизли — убеждения. Но ты ведь хотел дружить со мной, Драко, а значит, Поттер...

— Ты этого не знаешь.

— Как и ты, Драко, но... ты воспользовался случаем в «Трех метлах», чтобы узнать действительно ли Поттер счастлив в своей новой жизни. Помнишь, когда мы наткнулись на целующихся Уизли и Поттера в коридоре еще до войны?

Он кивнул и нахмурился еще больше.

— Ты не чувствовал такой ненависти, как сегодня в большом зале, в тот момент, верно? — Малфой выдохнул сквозь зубы. Ему совершенно точно не нравилось все происходящее. — Знаешь, почему тебе было так больно сегодня? — Драко напрягся всем телом. Паркинсон давно пора было закрыть рот. — Очевидно, в «Трех метлах» ты сказал или сделал нечто, чтобы доказать Поттеру, что он себе лжет, и был уверен, до него дошло. Что это было?

Я поцеловал его.

— Разговор окончен, — эти слова также отразились от стен, возвращаясь к обоим осознанием непоколебимости сказанного.

— Пора бы уже понять, я не враг тебе, — Панси поднялась на ноги, глядя на Драко сверху вниз. — Скорее всего, эти двое уже настучали МакГонагалл. Если у тебя получается прятаться от того, что ты чувствуешь к Поттеру, то здесь ничего не выйдет, — она медленно и устало выдохнула, — идем, Драко.

***

Когда Драко и Панси шли по коридору, он вспомнил, что было еще кое-что... Тогда Малфою исполнилось восемь, и в мэнор пожаловало семейство Гринграсс. Мистер Гринграсс был хорошим другом семьи Малфоев и в то же время помогал Люциусу в «семейных» делах. Именно поэтому восьмой день рождения Драко стал отличным поводом для более плотного знакомства двух семей. Дафна Гринграсс, старшая дочь в семье, была ровесницей Драко, но, как выяснилось позже, по неизвестным причинам, не она была выбрана родителями в жены для Малфоя-младшего.

Выбор пал на Асторию, она была младше Драко на два года. Чистокровная волшебница, преданно верившая в важность чистой крови. Она была ему симпатична: ровно так же ненавидящая магглов, верившая, что Темный Лорд вернется, и присоединившаяся к Драко в оскорблении Гарри Поттера.

В тот день, после ужина, они отправились в сад недалеко от поместья. Дети прекрасно знали, в будущем они должны будут стать семьей, но оценивали это исключительно как решение родителей. Астория сказала, замужние люди целуются и рожают других детей, на что Драко скривился в одной из самых ужасных гримас. Тогда Гринграсс сказала, первый пункт вовсе не обязателен, и заявила, что подобное называлось «союзом для продолжения рода». Данная перспектива смягчила выражение на лице Малфоя.

Впрочем, однажды они все же поцеловались. В том же саду, правда, спустя четыре года. Драко не помнил, о чем они говорили в тот миг, но спустя секунду он взял ее руку и осторожно наклонился, едва заметно касаясь губ. Ее щеки залил румянец, темные глаза округлились. И в этот момент Драко понял, что она, вопреки собственным убеждениям, совершенно не против первого пункта их брака. Этот факт его отчего-то расстроил, возможно, потому что он абсолютно ничего не почувствовал.

После этого их пути с Асторией разошлись.

Честно признаться, вопрос поцелуев и «прочей гадости», как неустанно называл это Драко лет до пятнадцати, никогда его особо не волновал. Когда однокурсники озабоченно болтали о сексе, Малфой думал о том, как ненавидит своего отца. Он интересовался девушками, точнее, они интересовались им, а Драко получал то, что хотел. Однажды, дабы доказать Блейзу Забини, что Малфой может переспать с тем, с кем хочет, Драко выбрал Дафну. Разумеется, она поделилась произошедшим с Асторией, и та перестала с ним здороваться. Глупо и по-детски, но это, даже это повышало статус Драко перед сокурсниками.

Потом они все вовсе перестали общаться, а вопрос престижа отошел на второй план. Появились другие, более важные дела. И этот факт вновь перестал волновать Драко. А на фоне возвращения Темного Лорда и разгорающейся войны подобные мысли вообще были убраны в самую дальнюю из возможных коробок.

А потом... та-да-дам!

Поттер.

Именно тогда, перебивая все возможные проблемы, подобные мысли вновь вернулись в голову Драко. На вечеринке у Лавгуд. В тот момент, когда ни к чему не приводящие препирания закончились, а переглядки на дистанции в несколько сантиметров стали вполне себе нормальным явлением. Тогда, когда Поттер провел кончиками пальцев по щеке Драко, касаясь ссадины, а прикосновение это отозвалось покалывающим, но вместе с тем приятным ощущением. Именно тогда Драко захотел поцеловать Поттера. И он сделал это. Элементарно поддавшись порыву, в следующий миг Малфой остановился, дав Гарри возможность передумать, врезать ему, чтобы, в лучшем случае, образумить обоих, в худшем — просто

позволить себе делать то, что хотелось. А когда поцелуй закончился, он просто ушел. Почему именно Поттер?

Драко задавал себе этот вопрос десятки и сотни раз. Однажды ему даже удалось сформулировать ответ — его обескураживала честность Гарри, потому... Нет, это было чем то вроде небольшого оправдания, мол «я не знаю, почему я захотел поцеловать Поттера, поэтому просто придумаю что-нибудь». И если после первого поцелуя можно было еще отгородиться алкоголем, то когда ситуация повторилась — оправдывать себя не имело смысла.

Все было намного глубже, намного запутаннее и сложнее. Драко понимал это с каждым новым желанием. И если до войны все можно было охарактеризовать как слишком бурный всплеск эмоций на контрасте с разрушающимся миром, то сейчас... Сейчас все было спокойно, отвратительно, но спокойно. И Драко варился в этом спокойствии день за днем. А Поттер был счастлив: он победил в войне, любил, и его любили. И до вечера в «Трех метлах» Драко знал, что война разделила отвратительное спокойствие Драко и счастье Гарри. Две параллельные, у которых не было ни малейшего шанса пересечься. Он принял это как данность, пока не усомнился в том, что идеальный мир Поттера — ненастоящий. Эта мысль так резво пустила корни в голове Малфоя, что он в тот же вечер уверовал в нее. И тогда же попытался заставить Поттера сделать то же самое. А потом он испытал крайнюю степень разочарования, когда Гарри начал убеждать его, что все реально, но Драко верил в свою идею до конца.

И в первый раз, после войны, все было иначе.

Так что, отмеряя шаг за шагом, Драко понимал, Паркинсон была права в каждом своем чертовом слове.

***

— Ты можешь говорить чуть спокойнее, — Джинни закатила глаза. Она сидела напротив Рона на диване в гостиной Гриффиндора и пыталась понять, что произошло. — Что сделал Малфой?

— Я же сказал, — Рон нахмурился, словно он объяснял элементарные вещи, а Джинни специально не хотела их понимать, — он накинулся на Дина и Шеймуса из-за списков об участии в Квиддиче. Дин сказал, он был просто чокнутым, схватил его за воротник кофты и ударил головой о стену, а потом еще по лицу врезал... Ясное дело, они пытались утихомирить его, но перед этим знатно получили. Именно поэтому, — Рон поучительно поднял указательный палец вверх, — я в очередной раз убеждаюсь, ребята были правы. Кто знает, что этому Малфою еще в голову взбредет. Он может и на Гарри накинуться!

После последнего предложения Джинни нахмурилась и посмотрела на Поттера. Он сидел в кресле недалеко от них, а сосредоточенный взгляд был направлен в пол, словно Гарри пытался докопаться до истины, но все было безрезультатно. Он действительно не мог понять, что, черт возьми, произошло в коридоре.

— Они уже были у МакГонагалл? — вопрос Джинни вырвал Поттера из копания в собственных мыслях. Он поднял голову, вероятно, слишком резко, так как внимание семейства Уизли переключилось на него.

— Пошли туда буквально минут десять назад, — Рон пожал плечами, откидываясь на спинку дивана. — Уверен, его не станут долго держать в Хогвартсе.

— Гарри? — он понял, что поднялся на ноги, только когда Джинни окликнула его. — Ты куда?

— Скоро вернусь, — он рванул к двери, обернувшись всего на миг, чтобы успокоить достигшую крайней степени напряжения Джинни. — Я ненадолго. Правда.

***

Чертово дежавю.

Приевшаяся дверь, возвращающая Драко в тот день, когда он точно так же стоял перед кабинетом МакГонагалл, а спустя несколько минут она убеждала его закончить последний год обучения. Малфой анализировал то, что старуха могла сказать ему, пока измерял шагами расстояние от Астрономической башни до сюда.

С одной стороны, драка в стенах школы, в придачу с историей, рассказанной так любимыми всеми гриффиндорцами, могла сыграть против Драко. Но с другой стороны, если брать за основу уговоры МакГонагалл, изобилующие десятками аргументов в пользу последнего года, вряд ли она стала бы отчислять Малфоя. Ограничится выговором и отработкой. По крайней мере, внушая себе эти мысли, Драко поднял руку и постучал в дверь, через секунду услышав голос старухи.

— Мистер Малфой, прошу вас, — она стояла возле окна, руки были скрещены за спиной. Нелепые очки-половинки на самом кончике носа, и гнездо, похуже прически Грейнджер, в волосах. — Я надеялась, что вы зайдете.

— Подозреваю, меня опередили, — Малфой опустился в кресло, на которое профессор указала рукой. В кабинете стоял тошнотворный запах: смесь лаванды и чего-то ещё отвратительно приторного. Драко почувствовал, как к горлу подкатывала тошнота.

— Мистер Томас и мистер Финниган заходили ко мне буквально пару часов назад, — профессор присела за свой стол, складывая в стопку разбросанные листы пергамента, — и то, что я поняла из переполненных эмоциями и гиперболами криков, в стенах школы произошла драка. И судя по тому, что я вижу ее последствия на вашем лице, вы, Драко — несомненный участник.

— Если можно так сказать, — Драко выпрямился, брови сошлись вместе. Все тело натянулось подобно струне. И, если до того, как Малфой постучал в дверь, он верил в возможный положительный исход, то сейчас даже элементарная мысль о нем казалась чем-то запредельным.

— Думаю, вам не стоит так переживать, — вероятно, почувствовав его напряжение, выдала МакГонагалл, — Гарри уже все объяснил мне.

— Поттер?

В эту секунду мысли вылетели из головы, обрывая все возможные логические цепочки. Поттер объяснил? В первую очередь, Драко волновало, какого черта он вообще поперся к старухе, а во вторую, что именно тот мог ей объяснить. Похоже, Гарри доблестно защищал своих одногруппников, тогда почему тон профессора такой мягкий, и в нем совершенно нет намека на грядущее отчисление?

— Буквально перед вами, — МакГонагалл улыбнулась, и от этого ее добродушия у Драко свело скулы, — рассказал, что застал драку в самом начале, поэтому с уверенностью может

заявить, что вы не были ее зачинщиком.

Только вот Поттер никак не мог застать драку в самом начале, а значит, он соврал. Уголок губ едва заметно приподнялся, что не укрылось от внимания МакГонагалл.

И почему ты солгал Поттер, а?

— Разумеется, я не скажу об этом мистеру Финнигану и мистеру Томасу, но они получат свое наказание, не сомневайтесь.

— Спасибо, — рассеянно выдал Драко, совершенно не понимая, какого черта здесь происходило. Все мысли занял Поттер, то переполненное переживанием выражение лица в коридоре, когда гриффиндорец убеждал его пойти к Помфри. — Значит, я могу идти?

— Да, конечно, — старуха вновь поднялась на ноги и направилась к окну, поправляя кончиком пальца свои чудные очки. Этот быстрый разговор за пару минут дважды перевернул все внутри Драко.

— Профессор? — он обернулся возле самой двери.— Вы не знаете, где сейчас может быть Поттер? Хотел поблагодарить его, — последние слова едва не застряли в горле, но Драко справился. Губ МакГонагалл коснулась еще одна улыбка.

— Насколько я знаю, из-за невыполненного задания на занятии по астрономии ему назначили отработку, — она чуть повела плечом, — думаю, вам следует проверить мое предположение.

***

Отсыревшие стены кабинета астрономии запускали мурашки по всему телу, заставляя Гарри ежиться от холода. Парты в этом классе были все еще сдвинуты — после злополучного урока никто так и не стал тратить свое время. Впрочем, в этом как минимум состояла задача Поттера на сегодняшней отработке — расставить мебель по своим местам и навести в помещении порядок. Взгляд зацепился за тот стул, на котором сидел Малфой во время занятия. Тогда же, не назвав элементарно ни одного созвездия, Гарри получил свое наказание. И тогда же он поймал надменную усмешку Драко, которая контрастировала с пристальным взглядом, коим Малфой изучал шарф на шее гриффиндорца.

В любом случае, несколько часов проведенных здесь были бы для Гарри отличным способом разложить по полочкам все мысли в голове. Перестать проводить анализ всего происходящего, который циклично возвращался к исходной точке. Поцелую Драко.

— Я был у МакГонагалл, — Гарри застыл на месте, когда голос человека, занимавшего все его мысли сегодня, прозвучал за спиной. Малфой стоял в дверном проеме, его руки были скрещены на груди. Вид у него был тот еще, несмотря на то, что Драко успел переодеться в чистую одежду после стычки в коридоре: в этот раз он был в зеленом слизеринском галстуке, белой рубашке и без мантии.

На секунду, анализируя выражение на лице Малфоя, Гарри допустил в свою голову мысль, что МакГонагалл все-таки не поверила ему. И ложь Поттера в защиту Драко не имела никакого смысла, или же Дин и Шеймус приходили к ней еще раз, дабы сказать, что никакого Гарри там в помине не было. Впрочем, она обещала не говорить им, что он приходил, ведь со стороны гриффиндорцев подобное могло расцениваться как предательство. Своего рода, конечно же, но Поттеру в любом случае стало не по себе. Драко сделал шаг внутрь класса, очевидно, ожидая ответа на неозвученный вопрос. Зачем Гарри сделал это? Ха.

Однако в этот момент в голове Поттера созрела идея, реализовать которую, как ему показалось, следовало уже давно. Он достал свою палочку, ловя недоумевающий взгляд со стороны слизеринца и направил ее на то место, где Драко стоял всего секунду назад.

— Коллопортус, — замок в двери щелкнул, делая бесполезной любую попытку открыть ее без применения магии. — Нам нужно поговорить, — пройдя от двери вглубь класса, Гарри положил свою палочку на одну из парт, давая (как бы это глупо не выглядело) Драко понять, что он не собирался его убивать, что он и правда хотел лишь поговорить с ним. О чем? Честно признаться, Гарри не имел ни малейшего понятия. Он совершенно не находил здравого смысла во всех действиях относительно Драко. В ответ на произнесенную Поттером фразу бровь слизеринца приподнялась. Гарри понимал, что Малфой, скорее всего, совершенно не хотел с ним разговаривать, о чем свидетельствовало полное безразличие на лице слизеринца, граничившее с усталостью. Ведь вряд ли можно было назвать день, выдавшийся сегодня, самым обычным. С другой стороны, Драко сам пришел сюда, а значит, не поленился узнать, в какое время у Гарри назначена отработка. Разумеется, Малфою было жутко интересно, почему Поттер помчался оправдывать его перед МакГонагалл и почему решил, что Драко не виноват.

Выражение лица Малфоя искажали раны, полученные в недавней драке: разбитая губа, ссадина на скуле и запекшаяся над бровью кровь. Все внутри Гарри кипело от злости — это чувство не покидало его от самого кабинета МакГонагалл до сюда. Каждый раз, когда он думал о глупости Дина и Шеймуса, его пальцы сжимались в кулаки. Он знал, Драко не затевал конфликт с гриффиндорцами хотя бы потому, что Малфой не идиот, забывающий о том, что не следовало привлекать к себе внимание. Особенно, таким образом. Все в школе были уверены, что слизеринцы находились в Хогвартсе на птичьих правах, и каждый неровный вздох мог стать поводом для исключения любого из них — никто не посмотрел бы ни на статус семьи ученика, ни на его материальное положение, ни на чистоту его крови (что стало вообще неважным фактором после крушения Темного лорда). Драко был умен, а значит, не стал бы затевать произошедшего, к тому же, те списки, с которыми носился Дин, едва ли были по-настоящему весомой причиной для конфликта со стороны слизеринца.

— Ничего нового о случае в коридоре я тебе не скажу, Поттер, — Малфой повел плечом, выражая полное безразличие к ситуации, к Гарри, который внимательно разглядывал его сейчас. — И раз уж ты так рьяно защищал меня перед МакГонагалл, значит, ты веришь, что не я был инициатором.

— Я знаю лишь то, что Дин и Шеймус после войны почему-то решили, что имеют право на подобные выходки. Эти списки и ваш конфликт... — Гарри нахмурился, затем подошел к парте, где лежала палочка, и присел на противоположный край.

— Я понял, что ты решил извиниться передо мной за своих недалеких одноклассников, Поттер, — Драко усмехнулся, пересекая комнату вслед за Гарри, и остановился там, где лежала палочка Поттера. Слизеринец изучал магический инструмент взглядом буквально несколько мгновений, в то время как Гарри изучал Драко: светлая челка отбрасывала тень на поврежденную ссадиной скулу, уголок губ был приподнят в улыбке. В этот момент на лице Малфоя отразилась заинтересованность. Взгляд Гарри переместился ниже, когда Драко коснулся палочки Поттера кончиками пальцев, словно пробуя свой личный лимит вседозволенности на сегодня.

— Так чем я заслужил такую щедрость со стороны легенды? — последнее слово, разумеется, было произнесено с иронией. В качестве ответа Гарри мог бы перечислить Малфою все те аргументы, которые прокручивал в голове половину дня, но почему-то он был уверен, что это не произвело бы должного эффекта. Да и вопрос этот, вероятно, был задан лишь для того,

чтобы Поттер почувствовал себя неловко.

Ведь еще пару дней назад Малфой прямо заявил ему, что тот притворщик, и даже попытался доказать это. Когда Гарри сидел на улице возле «Трех метел», он думал о том, как ему больно. Больно не потому, что Драко решил сказать Гарри то, что тот и так прекрасно знал. Нет, дело было в другом. Малфой выбрал самый ужасный способ сделать это, ведь всего за неделю до произошедшего Гарри едва ли не задыхался, разговаривая с Грейнджер в коридоре. То, что он испытывал по отношению к Драко, никуда не исчезло после войны, но Поттер пытался сделать хоть что-то, построить новую жизнь на ненависти к Малфою, его предательству (спасшему Гарри жизнь) и, разумеется, отношениях с Джинни. Это было важно — именно последний пункт. Ведь Уизли была своего рода маячком, который напоминал Гарри, зачем он все это начал.

После случившегося Поттер обязан был ненавидеть Драко еще больше, но вместо этого он побежал к МакГонагалл, боясь, что та поверила Дину и Шеймусу. Разумеется, она не поверила. Стоило подумать заранее, профессор настаивала на том, чтобы Драко вернулся в школу, а значит она понимала, он не стал бы создавать конфликтных ситуаций. Это было до абсурдности просто, но Гарри даже не допустил подобную мысль в своей голове. Подобно яркому неоновому огоньку перед глазами мигала возможность отчисления Драко, которая и сподвигла Поттера на дурацкие, с точки зрения логики, поступки. Вероятно, именно об этом и спрашивал Малфой: он понимал, что вопрос о его отчислении вряд ли возник бы, а вот, что было источником такого рвения Гарри — именно это интересовало слизеринца.

— Не можешь просто сказать «спасибо»?

В эту же секунду Малфой усмехнулся еще шире. Он взял палочку Гарри в руку, разглядывая со всех сторон. Поттер помнил, когда однажды Драко упрекнул его в том же самом, когда спас от бладжера в коридоре школы еще до войны.

— Спасибо, — протянул Драко, делая ударение на второй слог и поднимая взгляд на Гарри, затем ухмыльнувшись, он медленно положил палочку обратно на парту, добавив: — Поттер.

И все бы хорошо, но Малфой, кажется, просто не мог произнести это без хотя бы капли сарказма. Гарри ощутил, как что-то неприятное, холодное и липкое пробежало по позвоночнику. Безусловно, Малфой не был любезен практически ни в одном из их разговоров, но его безразличие, подогреваемое, разве что, возможностью задеть Гарри, просто выбивало из колеи. Что-то было не так, и несмотря на то, что «не так» было почти всегда, сегодня был особенный случай. Подобное отношение со стороны Малфоя Гарри наблюдал продолжительное время, когда они были детьми. И причиной тому стала элементарная злость, которую Драко демонстрировал надменностью, сарказмом, и спустя годы, видимо, холодом. Он теперь не так ярко проявлял негативные эмоции, но его равнодушие било больнее. А еще больнее было от того, что Гарри совершенно не понимал, чем разозлил Малфоя. Если причина была в том, что Драко пытался разрушить иллюзии новой жизни Поттера, то он, напротив, должен был радоваться. Ведь Малфой наверняка был уверен, что все получилось.

И в этот момент, словно щелчок на подкорках сознания, в голове всплыли слова Грейнджер. Слова, которым Поттер, разумеется, не поверил, поскольку глупо было думать, что он был способен вызывать такие эмоции, тем более, у Драко Малфоя.

Буквально несколько часов назад, когда они шли с обеда, а Рон отправился в спальни за забытым учебником, Гермиона рассказала ему, как Малфой смотрел на них с Джинни в большом зале, и как Паркинсон переключила его внимание на себя. Подруга убеждала его,

что Рон смотрел на нее также, когда она была с Крамом на Святочном балу, и после того, как она испытала абсолютно то же самое, наблюдая за отношениями Уизли и Браун, то Гермиона поняла, что эту эмоцию нельзя спутать ни с чем — ревность. Ревность, ревность, ревность...

Гарри помнил чудовище, царапающее его внутренности, когда он увидел, как Джинни и Дин целовались. Это ощущение запомнилось ему надолго, вот только способен ли был Драко на такие эмоции? И если способен, то могло ли такое проявляться относительно Гарри?

Но факт оставался фактом. Если причина злости Малфоя — ревность, то все на самом деле не так, как кажется.

И это значит только одно: если Гарри лжет сам себе, то Малфой делает то же самое.

— Тогда о чем ты хотел поговорить? — спустя почти целую вечность молчания и упрямого взгляда Гарри в пол, Малфой повернулся к нему всем корпусом и скрестил руки на груди. В этот момент Поттер вновь обратил внимание на то, что заинтересовало его уже давно, но не было возможности спросить.

— Что произошло с меткой после того, как Волан-де-Морт погиб? — на неожиданный вопрос, никак не относящийся к ситуации, Малфой нахмурился, но затем заметил, как пристально Гарри изучает его запястье, неприкрытое белой тканью рубашки. Вероятно, когда Драко обрабатывал раны, он закатал рукава, чтобы не испачкать их кровью, и забыл об этом, — эти шрамы...

— Спустя некоторое время метка просто исчезла, — он опустил голову, глядя на неровные следы — такие оставляли только очень острые предметы, — но тогда я не знал, что это произойдет.

— Ты это сделал? — удивленный тон Гарри заставил Малфоя вновь криво усмехнуться.

Затем он коротко кивнул, а рука, на которой была метка, сжалась в кулак. Очевидно, мысленно Драко переместился в тот день, когда оставил себе эти шрамы, пытаясь содрать метку, и это отразилось на точёном лице: весь его облик стал... каменнее.

Гарри спрыгнул с парты и сделал шаг к Драко, подходя к нему сбоку. От напряжения вены на руке вздулись и отчетливо проступали через тонкую кожу. В нос ударил аромат одеколона Малфоя, смешанный с резким запахом антисептика, которым, вероятно, Драко и обрабатывал ссадины. Почему он не стал прибегать к магии?

Осторожно, едва ощутимо, Поттер взял руку Драко, переворачивая запястьем вверх и провел кончиками пальцев от рукава рубашки, касаясь выступающих шрамов. Он слышал, как переменилось дыхание Малфоя — стало чуть резче на мгновение, но и сам Гарри едва ли дышал ровно. Он не знал, почему делал это, понимал лишь, что прикосновение к Драко сейчас было ему необходимо больше всего. Образы Малфоя, стоящего на коленях и сдирающего метку, отозвались холодком во всем теле. Он четко представил, как капли крови стекают по его запястью... и глаза. Поттеру доводилось видеть отчаяние в глазах Драко. Он был уверен, тогда эмоции были такими же. И почему-то безумно сильно хотелось оказаться с ним рядом в тот момент, когда Волан-де-Морт контролировал сознание Драко, принося ему неимоверную боль и подбрасывая картинки испытывающей пытки матери. В тот момент он взял Малфоя за руку, забирая боль и страдания. Он мог сделать это тогда, мог помочь... И сейчас, наблюдая, как пушистые ресницы чуть подрагивали в отчаянных попытках сдерживать режущие глаза слезы, Поттер подумал всего на миг, что должен попробовать... Остановившись, он позволил себе шумно выдохнуть, прежде чем накрыл своей ладонью ладонь Драко. Малфой все еще не поднимал голову, но его взгляд теперь был прикован к руке Гарри, и он не стал сопротивляться, когда Поттер переплел их пальцы.

Однако в следующую секунду Драко все же поднял голову, глядя на Гарри, и тот воздух, который они одновременно вдохнули, был общим — одним на двоих, — контролируемый минимумом пространства между ними. Гарри позволил себе проникнуть в глубину серых глаз, бродить в этом странно-болезненном одиночестве, спотыкаясь об осколки того, что

некогда было цельным и разрушилось во время войны. Драко закрыл глаза, а когда открыл их через мгновение, Поттер увидел уже совершенно другие эмоции. Малфой спрятал воспоминания, переживаемые им в данный момент, куда-то очень глубоко — Гарри знал это. Драко разорвал их переплетенные пальцы и отдернул руку. Гарри вернулся на другой конец парты, пытаясь проглотить застрявший в горле ком. От смены настроения в воздухе появилось невероятное напряжение.

— Думаю, ты хочешь знать, прав ты был или нет, — спустя чертову вечность Гарри позволил себе вступить на острие. Шаткое положение, которое поддерживалось за счет напряжения и злости, становилось еще более хрупким. Впрочем, это сработало: Драко повернул голову, на лице вновь отразилась заинтересованность, — насчет моей новой жизни.

— С чего ты взял, что я этого не знаю? — улыбка на губах стала шире. Малфой размышлял о чем-то мгновение, а затем сделал пару шагов, становясь перед Гарри. — Кстати, классный шарф, Поттер, — Гарри почувствовал, как его щеки заливает краска — в сознании мелькали губы Малфоя, скользящие по его шее, оставившие эти следы в тот вечер. И вот сейчас, в эту самую минуту, Малфой был рядом с ним. Близко. — Как ты оправдывался перед Уизли? — Драко чуть склонил голову набок, одной рукой потянув грубую ткань в сторону, открывая следы на шее Поттера и с неприкрытым любопытством рассматривая их.

— Я практически не разговаривал с ней после выходных, — Гарри наблюдал за тем, как Драко чуть сильнее потянул за ткань шарфа, стягивая его с шеи, и тот медленно и бесшумно скользнул на пол. Мысль о том, как Гарри стал бы оправдываться перед Джинни, мгновенно погасла, скрываясь где-то глубоко в сознании. Возможно, потому что сейчас рядом с ним был Малфой, а все тело отзывалось тянущей болью в желании почувствовать его еще ближе. А возможно, Гарри просто понимал, что не стал бы оправдываться перед Джинни, если бы всё открылось. Неприкрытая шарфом шея тут же еще больше завладела вниманием Драко, и Гарри чуть раздвинул ноги, позволяя Малфою подойти ближе. Тело Поттера отозвалось дрожью, когда Малфой случайно коснулся коленом внутренней стороны его бедер. Гарри завороженно наблюдал за постепенно расширяющимися зрачками Малфоя до тех пор, пока они не превратились в те самые черные дыры, которые поглощали все вокруг.

Взгляд Малфоя вновь вернулся к Гарри. Он разомкнул губы, выдыхая, и в этот момент Поттеру показалось, что напряженная волна эмоций поменяла своё направление, становясь горячее, и он резко двинулся в сторону Драко, чтобы прикоснуться своими губами к его губам, но замер буквально в дюйме от них. На лице Малфоя не отразилось удивление, словно он ждал, что Поттер предпримет что-то. Драко как будто говорил: Я не сделаю этого, Поттер. Пусть все будет на твоей совести.

Внутренности неприятно кольнуло. Возможно, происходившее сейчас было очередной попыткой Малфоя доказать что-то Гарри, закрепить в своей голове мысль, что он был прав. Поттер — лжец и обманщик, он не строит новую жизнь, а лишь бежит от своих желаний. Гарри знал это абсолютно всегда: в начале боялся, потом эти желания приносили ему боль, потому что казалось, что Малфой просто использовал его в своих целях. Сейчас тоже было больно.

— Ты и это сделал, чтобы доказать мне, что я обманываю себя? — Гарри поднял руку, касаясь следов на шее, которые мгновенно отозвались неприятной болью. — Или...

—...или? — голос Драко прозвучал хрипло, что сию же секунду заставило сердце Поттера пропустить удар. Малфой неотрывно смотрел в его глаза, но на лице проступало напряжение, словно он боялся того, что Гарри мог предположить.

— Ты хотел, чтобы Джинни увидела их, — не вопрос, а утверждение. Голос Гарри зазвучал увереннее, — хотел, чтобы я оправдывался перед ней, Гермионой, Роном. И дело было не в том, чтобы разрушить мои попытки создать новую жизнь, потому что моя жизнь не заключается в Джинни...

— Она часть твоей жизни, — Малфой пожал плечами, пытаясь выразить то безразличие, которое исчезло с его лица несколько минут назад, но губы образовали прямую линию, и плечи напряглись.

— Ты утверждал, что я обманываю себя, — Гарри вздернул подбородок, копируя усмешку Драко, — значит, ты знаешь, что это не так.

Джинни не была частью его жизни. Гарри скрывал это долгое время и признался себе в этом только сейчас. Но если бы было иначе, если бы Уизли была настолько значима для него, Поттер не стал бы скрывать следы на шее. Он бы чувствовал невероятные мучения совести и признался бы ей еще тогда, в «Трех метлах». Но вместо этого Гарри думал о Драко, убеждал МакГонагалл, что того нельзя было выгонять из школы.

Поттер любил Джинни: она была ему не чужим человеком. Гарри убеждал себя, что поступал как полный урод, но несмотря на все тщетные попытки, не чувствовал вины. Это было отвратительно, мерзко и... нечестно по отношению к Уизли, но иначе просто не получалось.

И Гарри видел по глазам Драко, тот понимал все его мысли, поэтому продолжил:

— Я солгал, — проговорил он, придвигаясь еще ближе к Драко, поскольку это желание теперь было сродни боли от разрезающих внутренности ножей. По живому, без анестезии. Он говорил в самые губы Малфоя, едва-едва касаясь их своими, — тогда, у «Трех метел», — длинные ресницы Малфоя почти сплелись с ресницами Поттера и посылали импульсы щемящей боли куда-то под ребра, — когда ты спросил, честен ли я с собой после войны. Я всегда делал то, чего абсолютно не хотел. Не хотел быть избранным, не хотел чувствовать всю эту ответственность на своих плечах, ожидания сотен людей, — он чуть прикрыл глаза, слыша, как губы Драко прошелестели в усмешке. Гарри провел кончиком носа по его щеке, спускаясь ниже, скользя по подбородку, с удовольствием отмечая для себя, что Малфой откинул голову назад, — но все, что я делал по отношению к тебе, я делаю, — Гарри ощутил, как Драко вздрогнул от слова, произнесенного в настоящем времени, и Гарри вновь переместился к его губам, ловя расфокусированный взгляд, — потому, что хочу.

Малфой прервал очередной вздох Гарри поцелуем — привычно резко, мгновенно лишая ощущения реальности, разделяя очередную порцию общего воздуха. Поттер мог чувствовать кончиком языка едва покрывшуюся корочкой ссадину на губе Драко и отчего-то затуманивающий сознание привкус металла. Одной рукой Драко скользнул по ноге Поттера от бедра к талии, сжимая, притягивая к себе. Другой удерживал его за подбородок, до боли впиваясь пальцами.

Гарри предпринимал отчаянные попытки прикоснуться к Малфою, и те оправдали себя, когда Драко прервал поцелуй, ослабляя галстук на шее, и стащил его через голову. Их искрящиеся яркими вспышками взгляды сталкивались всего на мгновения: каждый жадно изучал действия другого.

Быстро, рвано, задыхаясь.

Поттер расстегнул мантию, стаскивая ее с плеч в следующий миг, цепляясь за пуговицы на рубашке Драко. И вот его пальцы уже скользнули по раскаленной коже живота, ниже, к ремню на брюках. А пальцы Драко сомкнулись на шее Поттера и властно притянули ближе, теснее, оттягивая волосы Гарри, заставляя откинуть голову назад. Гриффиндорец убрал свою руку, позволяя Малфою расстегнуть пуговицы на его рубашке параллельно с торопливыми, короткими поцелуями. И когда оба были обнажены по пояс, Драко взял его под колени и резко дернул на себя, вынуждая принять горизонтальное положение. Гарри ударился головой о поверхность парты, но боль и плавающие перед глазами звезды растворились, сменяясь дрожью от прикосновений Малфоя, и Поттер чуть пододвинулся выше, давая ему возможность оказаться сверху.

Драко вновь поцеловал Гарри, на этот раз глубже проникая языком, вынуждая того выгибаться от разрушающего каждую молекулу желания. Теплые ладони касались живота, ногти едва ощутимо царапали кожу, а в висках стучало вот-вот готовое остановиться сердце. На пределе. Малфой отстранился, и они снова встретились взглядами: светлая челка приятно щекотала подбородок, когда Драко наклонился, прокладывая вереницу поцелуев от губ гриффиндорца до живота. И все, на что был способен Гарри — это цепляться за плечи Драко, пока тот проводил кончиком языка от торса и ниже, оставляя влажную дорожку, от которой кожа покрывалась мурашками. Он чуть приподнялся, наблюдая за Малфоем, но в следующую секунду вновь ударился головой о парту, когда резко откинулся назад и зажмурился.

В тот миг, когда звякнула пряжка ремня и ладонь Драко скользнула под брюки, Гарри тут же стало невыносимо жарко, а одежда оказалась до ужаса тесной. Пальцы другой руки вновь сомкнулись на шее Поттера с силой надавливая. И практически отсутствующего кислорода, не стало вовсе, а с губ Гарри сорвался стон. Стон, который тут же отзеркалил Драко. Хрипло и невероятно возбуждающе. Гриффиндорец дышал так часто, что голова начинала кружиться, и каждая новая вспыхнувшая мысль мгновенно исчезала: оставались лишь пальцы Малфоя, ласкающие его член и сжимающие горло до боли. Сладкой, невероятно приятной, вновь и вновь заставляющей выгибать позвоночник на чертовой парте. Именно сейчас, на резком контрасте, Гарри понимал, что каждый раз, задыхаясь рядом с Драко, он испытывал лишь маленькую толику того, что обрушилось на него сейчас. Бурей, яростным штормом, сносящим все на своем пути. Именно сейчас Поттер чувствовал, что он жив, не с Джинни, Гермионой, Роном, не в стенах ставшего родным Хогвартса, не в мире, где почти каждый считает его героем, а здесь.

Исключительно здесь.

С Малфоем.

Все мышцы внизу живота напряглись до предела, когда Драко остановился. Гарри поднял голову, его словно обдали ледяной водой, и тут же наткнулся на взгляд Драко, жадно затягивающий Поттера. Гриффиндорец понимал, насколько странно он сейчас выглядел: раскрасневшиеся щеки, полыхавшие от возбуждения, растрепанные волосы... Завораживающая улыбка коснулась губ Малфоя, когда тот посмотрел на него, прежде чем он стащил брюки Гарри до бедер. Поттер вновь откинулся назад, когда дыхание Драко опалило кожу, ладонь вновь сжала его член, и кончик языка Драко коснулся его. До одури горячо, срывая все новые стоны с губ Поттера, вбирая его в себя, постепенно ускоряясь одновременно с дыханием и сердцебиением гриффиндорца.

Он запечатлел в сознании выступающие позвонки на выгнутой спине Малфоя, когда, достигнув наслаждения, посмотрел на него расфокусированным взглядом. Он пришел в себя почти мгновенно, отгоняя как можно дальше приятную усталость, расплывавшуюся по телу. Тут же приподнялся, притягивая Драко за шею к себе и увлекая его в поцелуй. Рука

скользнула к пряжке ремня, уверенно расстегивая застежку. Малфой застонал ему в рот, когда пальцы Поттера сомкнулись на его члене. Поглаживая и чуть сжимая, Гарри отчаянно желал услышать новые стоны. Приглушенные, запускающие электричество под кожу. Он прервался всего на мгновение, садясь на парту, вынуждая Драко встать на ноги, и тут же опустился на колени перед ним, стягивая брюки. Малфой вынужден был вцепиться руками в парту позади Гарри, чтобы удержаться на ногах, когда Поттер делал все то же самое, что и Драко мгновением ранее.