Глава 9. Драгоценная
Турбо стоял под ледяными струями душа в подсобке качалки. Вода смывала пот, кровь с разбитых костяшек и часть адреналина, но не могла смыть образ, который преследовал его: испуганные глаза Дины в «Снежинке» и её же счастливая улыбка, обращённая к Андрею.
«Зачем?» — этот вопрос бился в его висках чаще, чем он бил грушу. Зачем ему, главарю Универсама, человеку, который годами выстраивал репутацию холодной и расчетливой силы, нужно было ввязываться из-за какой-то официантки? Рисковать авторитетом, менять планы, тратить ресурсы на слежку?
Он вышел из душа, насухо вытерся и машинально потрогал шрам на ребре — память от старой драки за территорию рынка. Ответа не было. Вернее, он был, но он был иррационален, как детский сон. И этот ответ сидел глубоко, в тех самых пластах памяти, что он давно закопал.
Он сел на скамейку, закрыл глаза. И перед ним всплыло не лицо Дины, а другое — девочки лет семи, с двумя чёрными косичками и в платьице с выцветшими цветами. Деревня под Казанью, куда его на лето отправляли к бабушке. Жара, запах сена и речки.
И та девочка. Соседская. Молчаливая. Они почти не разговаривали, он был городским пацаном, сторонился деревенских. Но однажды местные мальчишки начали дразнить её за «городской» татарский говор. Он видел, как она сжимается, как на её глазах наворачиваются слёзы, но она молчала, гордая.
И тогда он, сам того не понимая, подошёл и встал между ней и обидчиками. Не сказал ни слова. Просто посмотрел. И его городская, уже тогда натренированная уличными разборками, хватка заставила деревенских пацанов отступить. Девочка посмотрела на него своими огромными тёмными глазами, полными благодарности и удивления, и прошептала: «Рәхмәт.» (Спасибо).
А его бабушка, увидев эту сцену, вечером сказала ему, гладя по голове: «Беркайчан да куркытма безнечек кешеләрне, Вәли. Алар – кыйммәтле.» (Никогда не обижай наших людей, Вали. Они – драгоценные).
Он открыл глаза. Качалка, запах металла, суровая реальность. Сердце колотилось. Неужели? Нет, не может быть. Слишком сказочно, чтобы та молчаливая девочка и эта Динара были одним человеком.
Но язык... Этот шёпот в «Снежинке» был таким же, как тот детский «рәхмәт». Чистым, без городского акцента. И его собственная, забытая реакция — встать на защиту — была точной копией той, деревенской.
Всё сходилось. Не зря его так дёрнуло в «Снежинке» назвать её «безнеке» (наша). Это было не про группировку. Это было про что-то глубже. Про ту самую, давнюю принадлежность к одному корню, к одной крови, которую он давно отверг.
Он вышел на улицу, сел в машину, но не завёл её. Сидел в темноте, глядя на грязное лобовое стекло. Бабушка говорила: «кыйммәтле» — драгоценные. Для него, человека, чья жизнь измерялась территориями, деньгами и силой, это слово было пустым звуком. До сегодняшнего дня.
Теперь он понимал. Он защищал её не как женщину. И уж тем более не как собственность. Он инстинктивно защищал в ней ту самую «драгоценность» — частичку того настоящего, того корня, который он сам когда-то отрубил. Её шёпот на родном языке был для него единственной нитью, связывающей его с тем мальчиком из деревни, с той простой и честной жизнью, которой больше не было.
Она была его живым напоминанием. И одновременно — самой уязвимой точкой.
Он завёл машину. Теперь у него был ответ. Смутный, иррациональный, но его. Он не позволит никому её тронуть. Ни бандитам с Разъезда, ни собственным подчинённым вроде заигравшегося Андрея. Она была под его защитой не как боец или ставленник, а как нечто хрупкое и важное. Как та самая «кыйммәтле» — драгоценность.
И если для этого нужно было снова стать тем пацаном с Универсама, который не рассуждает, а действует, — он был готов. Он нашёл причину. И эта причина придавала его силе новое, осмысленное направление.