Глава 11. На одной территории
Работать в кабинете Турбо было пыткой и наваждением одновременно. Первые два дня Динара сидела за небольшим столиком у окна, противоположного от его монументального рабочего места, стараясь дышать тише и не поднимать глаз. Она ждала подвоха, колкости, намёка на её унизительное положение.
Но ничего этого не происходило. Валерий Николаевич Туркин (она мысленно повторяла его официальное имя, чтобы отделить от образа Турбо) был поглощён работой. Он диктовал секретарше письма, проводил совещания по телефону, просматривал кипы документов. Он был деловит, строг и абсолютно безличен по отношению к ней. Как будто она была не живым человеком, а ещё одним предметом мебели — неудобным и необходимым.
На третий день он первым нарушил молчание.
— Динара, возьмите договор с «Нефтегазснабом», раздел по авансовым платежам. Проверьте сводную таблицу.
— Хорошо, — она вздрогнула, как от выстрела.
Она принесла документ, он склонился над ним, и их головы оказались на расстоянии сантиметров друг от друга. Он пахнул не табаком и потом, как в «Снежинке», а дорогим одеколоном с нотками дерева и свежестью после бритья. Это сбивало с толку.
— Здесь, — его палец, с аккуратно подстриженным ногтем, ткнул в цифру. — Нестыковка в три процента. Найдите исходные данные.
Она кивнула, чувствуя, как краснеет. Ошибку нашёл он, а не она. Но в его тоне не было упрёка, лишь констатация.
Четвёртый день начался с неожиданного вопроса.
— Кафе эчендә ничек эшли идетег? (Как вы работали в кафе?) — спросил он по-татарски, не отрывая взгляда от монитора.
Вопрос был настолько неожиданным и бытовым, что Динара на секунду опешила.
— Авыр иде (Было тяжело), — честно ответила она, сама удивившись своей откровенности. — Күп кеше, тавыш... (Много людей, шум...)
— Саннар тыныграк (Цифры спокойнее), — заключил он, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
Этот короткий обмен репликами словно сломал лёд. Теперь он иногда задавал вопросы. Сначала только по работе. Потом — более личные, всегда ненавязчиво и всегда на татарском, как будто создавая между ними особое, приватное пространство внутри кабинета.
— Бабагыз белән җирле сөйләшә идетег? (С бабушкой на родном языке разговаривали?) — поинтересовался он как-то раз, когда она принесла ему на подпись отпускные для сотрудников.
— Әйе. Ул миңа жырлар да җырлый иде (Да. Она мне и песни пела), — тень грусти скользнула по её лицу.
Он кивнул, подписывая бумаги.
— Мин дә хәтерлим (Я тоже помню).
Эти слова, произнесённые тихо, заставили её сердце ёкнуть. «Я тоже помню». Что он помнил? Песни своей бабушки? Или что-то ещё?
Однажды, ближе к концу дня, он отложил ручку и спросил, глядя в окно:
— Әйдәгездә яхшымы? (У бабы Кати хорошо?)
Динара снова удивилась. Он знал. Конечно, знал. Но спросил не как начальник, а как... кто-то другой.
— Әйе. Ул яхшы кеше (Да. Она хороший человек).
— Яхшы кешеләр аз (Хороших людей мало), — констатировал он и снова взялся за работу.
Динара ловила себя на том, что уже не боится каждого его движения. Она начала замечать детали. Как он потирает переносицу, когда устаёт. Как внимательно слушает, если вопрос действительно важный. Эта новая, «офисная» версия Турбо была сложной и противоречивой. Жесткий, но справедливый начальник. Молчаливый, но временами проявляющий неожиданную чуткость человек.
Она всё ещё помнила его с разбитыми костяками в «Снежинке». Но теперь этот образ накладывался на человека в дорогом костюме, способного на редкие, скупые моменты почти что простой человечности. И это смешение пугало её ещё больше, потому что делало его не абстрактным монстром, а реальным, сложным мужчиной. И её невольное любопытство к нему росло с каждым днём, проведённым в его кабинете.