Глава 21. Тебе придется остаться одной...
Они провели в деревне еще три дня. Три дня почти невыносимого счастья, простого и настоящего, как земля под ногами. Турбо скинул с себя кожу Валерия Николаевича, а Динара перестала оглядываться на каждую тень. Они ходили за грибами, помогали бабушке по хозяйству, а по вечерам сидели на завалинке, держась за руки. Казалось, так может длиться вечность.
Но вечность закончилась на четвертый день утром. На проселочной дороге появилась знакомая «девятка» Зималетдинова. Из машины вышел не только Вахит, но и двое крепких парней из его команды. Их лица были напряжены.
Турбо, увидев их, словно по щелчку выпрямился. Плечи расправились, взгляд стал жестким. Маска вернулась на свое место мгновенно.
— Валер, — Зималетдинов кивнул ему, коротко взглянул на Динару. — Поговорить надо. Наедине.
Они отошли к колодцу. Динара, стоя на крыльце, видела, как лицо Турбо становилось все суровее. Он коротко кивал, иногда задавая вопросы. Зималетдинов говорил, не поднимая глаз, его обычно веселое лицо было мрачным.
Через десять минут Турбо вернулся к Дине. Его глаза были ледяными.
— Собирай вещи. Через час выезжаем.
— Что случилось? — испуганно спросила она.
— Дела. Серьезные. — его ответ был коротким, как удар хлыста. Он уже не смотрел на нее тем человеком, что целовал ее в лоб. Перед ней снова был главарь.
Они молча собрались. Бабушка Зайтуна, провожая их, сунула Дине в руки узелок с лепешками и долго смотрела в глаза внуку.
— Сак бул, балам. (Будь осторожен, дитя мое.)
— Булачак, әби. (Буду, бабушка.)
Обратная дорога в город прошла в гнетущем молчании. Зималетдинов рулил, парни ехали в другой машине сзади. Турбо смотрел в окно, его челюсть была сжата.
Когда машина остановилась у ее дома на «Доме быта», Динара с надеждой посмотрела на него. Может, он зайдет? Может, объяснит?
Но он даже не посмотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то вперед, в надвигающуюся бурю.
— Выходи, — сказал он глухо. — Тебе придется остаться одной. Возможно, надолго.
Ее сердце упало.
— Почему? Что происходит?
— Не твоих дел, — отрезал он. — Заходи в квартиру и не выходи без моего звонка. За тобой будет присмотр, но... — он на секунду запнулся, и в его голосе прорвалось что-то человеческое, — ...но я не смогу быть рядом. Поняла?
Она поняла. Поняла по его лицу, по тону Зималетдинова. Начиналась война. Настоящая. Та, о которой предупреждала бабушка.
— Я... я буду ждать, — прошептала она, сжимая в руках узелок от бабушки.
Он резко кивнул, все так же глядя в лобовое стекло.
— Сак бул. (Будь осторожна.)
Это было прощание. Краткое, как выстрел.
Динара вышла из машины. Она не успела закрыть дверь, как «девятка» рванула с места и исчезла в сумеречных улицах. Она осталась стоять одна у подъезда, с чувством, будто у нее из-под ног выдернули землю.
Одиночество, в которое она вернулась, было в тысячу раз страшнее прежнего. Потому что теперь она знала, что теряет. Теперь у нее было что терять.
Она поднялась в свою комнату, заперла дверь и прижалась спиной к холодной поверхности. Где-то там, в темноте наступающей ночи, он шел на войну. А ей велели ждать. И остаться одной. Самое страшное было в том, что она боялась не за себя. Она боялась за него. И это одиночество было самым тяжелым испытанием.