Семейный портрет

— Опять будете обсуждать секс? — со смехом спросил Андрей. Благо, ему хватило мозгов не говорить об этом за завтраком, иначе он рисковал поехать не на репетицию, а прямиком в ближайшую больницу. Туда ведь отправляются люди с вилкой в глазу или сразу в морг?

— Было б что обсуждать, — прыснула Вера.

— Ты говорила, что там твёрдая четвёрка! — Возмущение супруга едва не порвало барабанные перепонки девушки.

— Про твёрдую вообще ни слова не было, — Князева рассмеялась и тут же прикусила язык. Отчего-то в любой больнице она начинала себя вести, как в библиотеке: ходила медленно, говорила полушёпотом, боясь нарушить негласный кодекс тишины. — Ладно, мне уже пора, давай. Целую!

— В шесть приеду за тобой, — быстро ответив, Андрей сбросил звонок.

Ещё каких-то полгода назад они созванивались, дай Бог, раз в неделю, да и то исключительно по поводу дочери. Именно тогда Вера решила отвести двухгодовалую дочку в ясли, что вызвало в супруге массу претензий, начиная от «ей ещё рано» и заканчивая «там все болеют». Разумеется, язык-помело накаркал ОРВИ в первую же неделю походов в детский сад, но, сказать по правде, в тот период времени Князевой было плевать.

В ней сидел такой громадный груз из чувства вины и обид, что, если бы он стал водоёмом, вполне мог выйти из берегов и затопить всю страну. Вера копила особенно травмирующие воспоминания, лелеяла причины для истерик, убаюкивала вместе с собой поводы озлобиться на мир, взамен выдавая безразличие к жизни. Теперь вся эта дрянь плескалась на берегах ежедневника психолога, навсегда оставшись исписанными страницами, а не очередными рыданиями в подушку.

— Можно? — постучав три раза, Князева открыла дверь и заглянула в кабинет.

— Да-да, Вера, здравствуйте, — Елена уже сидела в кресле, положив на колени сундук с тайнами пациентки. — Проходите, присаживайтесь.

— Спасибо, — кивнула Вера и закрыла дверь, сразу пройдя к своему месту на ближайшие два часа.

— Как ваше настроение? — Обычный вопрос, звучащий практически всегда перед началом беседы сегодня был особенно важным. Девушке хотелось ответить на него ещё до того, как она пришла на сеанс.

— Вы не поверите, — просияла Князева, — Андрей предложил полететь отдыхать вместе.

Быть может, в других семьях это являлось обычной практикой, но только не у них. С момента рождения Яны жизнь Князевых изменилась: она стала тусклой, будто выстиранной. Дело вовсе не в факте появления дочери, а в затяжной депрессии Веры, поникшей после перерезания пуповины.

— Ну, не совсем вместе, конечно, — спохватившись, исправилась девушка. — Маму мою с нами возьмём, чтобы полегче было, и мы смогли провести время вдвоём.

— Вы рады? — Всё и так натурально горело на лице Князевой, однако задавать уточняющие вопросы — то, за что Елена получала деньги.

— Не то слово, — Вера взвизгнула, подобно школьнице, которую одноклассник позвал вместе отправиться на новогоднюю дискотеку. Аж за ручку. При всех!

— Хотите обсудить ещё что-нибудь перед началом? — спросила Елена, открывая свои записи. Пациентка лишь мотнула головой и устроилась на диване поудобнее. — Что ж, тогда давайте продолжим с того места, где мы с вами остановились в прошлый раз.

2006-й год

Солнце нежно провело по лбу Веры, слегка пощекотало сомкнутые веки, обласкало щёки. Девушка не слишком любила утренние часы, обычно они мало чем отличались от вечера: та же серость, тот же дождь за окном. Единственное разнообразие от природы случалось лишь в передышках между ливнями, когда тучи восстанавливали силы, будто футболисты в раздевалке после первого тайма. Но если Питер разрешал южному солнцу заглянуть на огонёк, Горшенёва подрывалась с первым же проникшим в квартиру лучом.

Вот и сейчас, улыбнувшись сквозь дрёму, Вера сладко потянулась, предвкушая долгую прогулку по залитому светом парку, который в погожие дни заполнялся людьми до самой ночи. Мозг только-только восстанавливался после долгого отдыха, оттягивая неизбежное осознание случившегося несколькими часами раньше. Вне всякого сомнения, наткнувшаяся на мужскую грудь ладонь ускорила мыслительный процесс в разы.

Горшенёва резко распахнула глаза, отдернув руку так, словно кожа Князя обожгла ладонь. Никакой чуши, по типу того, что их секс — сон, Вере в голову не пришло. Напротив, она прекрасно помнила, как они целовали друг друга до предрассветной синевы, произнося шёпотом лишь имена. Остальное казалось неважным. И теперь то тихое «Андрей» звучало церковным перезвоном в ушах девушки. Она натурально глохла, желая стереть эту ночи из памяти обоих.

Страх стал причиной, почему лучший секс в жизни Горшенёвой не имел права на существование. Ничего так не толкает на безрассудство, как базовый инстинкт самосохранения перед лицом истинного ужаса, а Вера боялась столкнуться с реальностью, в которой Андрей осознает, какого чёрта они оба натворили. Им никто не позволял становиться единым целым. Им никто не позволял поддаваться страсти. Они всё испортили, разрушили прекрасный многолетний миф о младшей сестре Горшка, безответно влюблённой в лучшего друга брата. Вполне себе поэтичная история поломалась под скрипом дивана и громкими стонами. Даже история поломалась, кстати, в отличие от Веры, не сопротивляющейся вовсе.

Она осторожно поднялась, стараясь не тревожить Князя, забавно уворачивающегося от солнечного луча, что полз по его лицу, и встала с дивана. Набросив на плечи струящийся атласный халат, Горшенёва затянула потуже узел пояса, на цыпочках крадясь в сторону кухни. Ей требовалось время. Пара десятков минут, чтобы привести в порядок внешний вид, а заодно совершенно разрозненные мысли. Закрывая за собой дверь в ванную, Вера прислушивалась к храпу Андрея и проклинала скрипучие петли, которые следовало смазать маслом пару недель назад ещё.

Зеркало неправдоподобно исказило отражение, настолько сильно, что девушка отказалась верить в картинку с первого раза. Привычные завитки змеями обрамляли лицо, путались меж собой, словно сбивали серпентарий, но самым странным Горшенёвой показались глаза. Расширенные зрачки, почерневшая радужка — Вера будто проснулась под градусом. Впрочем, лучше бы она была пьяной. Это могло оправдать впопыхах разбросанную по коридору одежду.

Выкрутив ручку крана самую малость, девушка набрала в руки студёную воду и брызнула себе в лицо. Снова. Воспоминания о том, как Князь прижимал Горшенёву ближе к себе и глубоко целовал, распространяли под кожей кипяток, который Вера пыталась хоть немного приглушить. Мозг девушки опять работал против неё, предавая не хуже нерадивого подельника. Они ведь вместе всё это сделали, разве нет? Так почему сейчас Горшенёва в буквальном смысле отмывалась от следов секса, а извилины давали показания против неё?

— Идиотка, — прошептала Вера девушке из зеркала.

Чем она думала, когда поддалась желанию ответить на поцелуй? Чем руководствовалась, сбрасывая с себя плащ? Горшенёва искала проблески сознания в пьяных глазах идиотки, по лицу которой плыла глупая улыбка на распухших губах. Это ведь Князь первым притянул её ближе и поцеловал, она просто не сопротивлялась. Едва ли подобный аргумент мог стать для Горшенёвой стратегией защиты.

— Конченая дура, — выплюнула Вера. Будь зеркало собственностью самой девушки, она, не задумываясь, разбила бы его на сотни осколков и убрала дебильную улыбку.

Горшенёва закрутила вентиль обратно, провела ладонями по лицу, убирая волосы за уши, вдохнула полной грудью. Всеми силами Вера старалась вести себя как можно тише: осторожно прикрыла скрипучую дверь, пробралась на кухню, аки мелкий воришка, не забыв прислушаться к звукам из комнаты. По счастью, Андрей продолжал храпеть. Удивительно, как Горшенёва не заметила этого звука сквозь сон. Видать, утомилась сильно.

Она мельтешила по кухне, бросалась из одного угла в другой, нарезала круги перед обеденным столом, напоминая растравленного перед боем зверя. Впрочем, животные, как правило, готовятся к атаке, а вот Вера собиралась обороняться. Чайник успел дважды вскипеть, но девушка не смогла найти в себе сил залить брошенный в кружку пакет Эрл Грея. С каждой секундой руки тряслись всё сильнее, предвкушая реакцию Андрея, когда он проснётся и осознает, где его застигло сегодняшнее утро.

Мгновенно замерев возле плиты, Горшенёва прислушалась к звукам через стенку. Храп исчез, на его место пришёл протяжный скрип кровати и громкий зевок. Глаза девушки сумасшедше забегали от выпускающего пар чайника к пустой кружке, сиротливо стоящей посреди разделочного стола. Последнее, чего хотела добиться Вера — это очевидные доказательства собственных натянутых нервов. Ну уж нет! В конце-концов, она достаточно взрослая, чтобы не переживать из-за случайного секса... Ересь! У тех, кто не волнуется, на руках незаметен слой выступившего пота.

Тяжёлые шаги Князя из комнаты грохотом расходились по всей квартире, оставались трещинами на полу и следом крошили позвоночник девушки.

— Доброе утро, — открыв дверь, парень зевнул, стоя в одних трусах. К слову, свои Горшенёва не нашла, когда поднялась с кровати.

— Ага, привет, — Вера мигом отвернулась к своей кружке, изображая бурную деятельность. — Чай будешь?

— Дава-ай, — протянул Андрей и подошёл ближе. Он почти поцеловал щёку девушки, но не успел самую малость. Сложно коснуться губами человека, резко отпрянувшего в сторону. — Чё-то случилось?

— Нет, всё нормально! — Её фальшивая натянутая улыбка выглядела неуместно. Особенно в залитой солнечным светом кухне, которая не располагала к притворству, Горшенёва смотрелась глупо.

— Вер? — Князь приподнял бровь и демонстративно сделал шаг назад, будто расстояние могло позволить Вере сбросить маску.

Сейчас наступил идеальный момент. Куда лучше, чем тот, что выбрала девушка после открытия бара. На неё не довлела многолетняя тайна, первый шаг сделала также не она. В общем-то, в руках Горшенёвой сидели джокеры, которых вполне хватало для исхода партии не в пользу Андрея. Однако на раздаче за их покерным столом стоял внутренний ужас, и Вера пошла на поводу у крупье. Сброшенные карты, как признак принятого поражения, не позволил ей узнать, что раздали Князю.

— Слушай, — облизав губы, заговорила девушка, — давай сразу договоримся: ничего не было, ладно? Мы просто сделали глупость, с кем не бывает?

Горшенёва не рискнула посмотреть ему в глаза. Тараторя несусветную чушь, Вера пялилась перед собой на чайный пакетик и запрещала лёгким набирать кислород. Кровь в жилах замерла, проступающие вены больше напоминали отростки ледяных трещин на озере в середине февраля. На языке девушки крутились совершенно другие слова, но вышли те, что заморозили пылающую теплом кухню.

Конечно же, Горшенёва должна была сказать Князю о своих чувствах. Повторить речь, произнесённую ею на поребрике, только теперь не пьяным голосом. Вера была обязана рассказать всё сейчас, однако она не смогла. Признание в любви требует мужества, оно заставляет спину выпрямиться, утихомиривает дрожащие руки, вставляет вместо позвоночника спицу для опоры. Можно ли винить Горшенёву в том, что она состояла из костей да мышц, а не из металлических элементов? Вряд ли. Трусость — не изъян, но и в заслуги его записать невозможно.

— Что? — Андрей нахмурился, слегка нагнувшись ближе к Вере. Если до этой секунды дрёма ещё блуждала по его сонному лицу, то теперь от неё не осталось и следа.

— Мы совершили глу... — продолжая пялиться перед собой, вновь затараторила девушка. Ей не хватило храбрости даже посмотреть Князю в глаза. Его хмурые брови Горшенёва видела лишь боковым зрением.

— Ебать, — перебил он, расхохотавшись. — Ты серьёзно?

— Андрей, пожалуйста! — Тонкие девичьи пальцы натурально вцепились в край разделочного стола до белёсых костяшек, до хруста от кисти и выше.

— Что, блять, пожалуйста? — Вера вздрогнула, когда Андрей ударил со всей силы по дверному косяку. Белая краска осыпалась в том месте, куда пришлась порция гнева парня. — Ты несёшь какую-то хуйню, а я должен, как щенок, кивать головой и поддакивать?

— Прекрати на меня орать, — чеканно произнесла девушка.

Она понятия не имела, правильно ли поступает. Дурацкая мысль, будто нужно сработать на опережение, пока сам Князь не предложил всё забыть, заставляла Горшенёву отыгрывать спектакль в погорелом театре. Единственный зритель, судя по порции из трёх ударов в дверной косяк, остался недоволен постановкой.

— Андрей, я тебя очень прошу, — начала Вера, держась на добром слове в шаге от слёз, — мы же можем просто сделать вид, что не трахались. Ну у тебя же было такое!

— Было, — Князь вытер нижнюю губу костяшками, и на его лице осталась кровавая полоса. — Хочешь сказать, у тебя регулярно секс без обязательств, м?

— Да, — выпалила Горшенёва, защищаясь.

— Ой, да кому ты пиздишь? — Закатившиеся глаза Андрея не поверили девушке ни на секунду. — Нахера ты это щас делаешь? Вот просто объясни мне, зачем ты щас всё это говоришь?

— Потому что так будет правильно, — смотря в кружку, словно дно имело свойство впитывать в себя боль, произнесла Вера.

Пальцы соскользнули с закруглённого края столешницы, девушка едва не упала от неожиданности. В два шага Князь оказался рядом, рывком развернул её к себе и сразу поцеловал. Настойчиво, грубо, без отголосков ночной нежности. Халат Горшенёвой разъехался, обнажая грудь и левое бедро, лишь чудом ткань не трещала по швам. В это раз Андрей целовал Веру из мести, горький привкус желания причинить ответную боль оставался на языке девушки, которым она проскользнула Князеву в рот. После Горшенёва обязательно себя отругает. Вот ещё немного прочувствует, насколько сильно смогла задеть Андрея, а потом обязательно примется корить собственное отражение.

Парень подхватил Веру за талию и усадил на столешницу, не размыкая поцелуй, не давая ей осознать происходящее. Дожидающаяся кипятка кружка с чайным пакетиком опрокинулась, треснув от соприкосновения с полом точно по середине. Керамика уже знала, чем всё закончится, сигнализируя неровным краем раскола. Словно забирая сумасшедшие идеи через слюну, Князь наклонял голову, углубляя поцелуй, накручивал завитки волос Горшенёвой и тянул, заставляя девушку запрокинуть голову. Наверное, ему действительно удалось задумать разум Веры по слизистой рта, иначе чем объяснить, что морок спал, стоило Андрею оставить первый поцелуй на шее?

— Нет, по-ожалуйста, нет, — хныкала Горшенёва, отталкивая Князя так отчаянно, насколько хватало сил.

Он окаменел. Стал высеченной из глыбы статуей, если бы желваки у каменных фигур могли двигаться. Вера не знала, как именно на неё посмотрел Андрей — она отвернула голову в сторону, собирая подушечками пальцев поцелуи со своих губ. Около девяти секунд они молча смотрели перед собой: Горшенёва на блестящий в свете солнца кран, а Князь — на её испуганное лицо. Никто не решился реанимировать умирающие недоотношения.

Спустя примерно три минуты входная дверь закрылась с хлопком за спиной Андрея. То место, в которое разъярённый парень бил кулаком, лишилось ещё пары кусков белой краски, показывая под собой дерево неприятного коричневого цвета. Только сейчас, продолжая сидеть на столешнице, возле которой валялись две половины кружки и чайный пакетик, Горшенёва позволила себе зарыдать в голос. Она спрыгнула, тут же ломанувшись к двери вслед за парнем и судорожно закрыла дверь на два замка, следом повесив цепочку, к которой никогда раньше не притрагивалась.

Вера искренне считала, что поступила правильно, но не могла понять, какого чёрта ей так больно. В груди словно образовалась пробоина, выпускающая кислород, а из горла вырвался вопль отчаяния. Никто не предупреждал девушку, что порой правильные поступки оборачиваются пушечным выстрелом в упор. Съехав по двери к коврику на пороге, Горшенёва вновь оказалась в том утре, когда проводила Князя после поцелуя в парадной. Раскиданные по коридору вещи крестообразными отвёртками вкручивались в глаза Веры, добирались до мозга, причиняя кошмарные муки. Терять Андрея с каждым разом становилось всё труднее. Быть может, поэтому девушка смогла улыбнуться: больше ей не предстояло подобной боли. Теперь он точно ушёл насовсем.

По ощущениям Горшенёва сидела в коридоре не меньше пары часов. Она то захлёбывалась в слезах, то начинала громко хохотать, то вовсе пыталась подняться на ноги, твёрдо решив приехать к Князю домой и выдавить из себя нечто смахивающее на объяснение. А потом Вера вспоминала ту треснутую чашку на кухне, понимая: они с Андреем сейчас такие же. Разбитые и порознь.

Обнимая колени, девушка думала, как жить с ним дальше бок о бок. Какова вероятность столкнуть у брата дома? Огромная. Сможет ли Горшенёва смотреть в глаза мужчине после всех тех слов, которые вылетели на солнечный свет этим утром? Нет. Решение пришло само собой, стоило мыслям перемотать плёнку до вчерашнего вечера. Потянувшись вперёд, Вера вытащила из брошенной сумки мобильный и нажала на последний исходящий звонок.

— Алло? — спустя два гудка в трубке раздался привычно радостный голос невестки.

— Оль, привет, — хрипло произнесла Горшенёва. — Не разбудила?

— Нет, что ты! — Ольга рассмеялась, будто вставала с первыми петухами. — Я уже успела с Настей погулять, суп сварганила. Ой, кстати, такой хороший получился, навари...

— Слушай, — перебила поток важнейшей информации Вера, — а твоё предложение по поводу Москвы ещё в силе?

— В силе. — Её улыбка проникала сквозь пластик трубки. Поразительно, как одно и то же решение может вызывать кардинально разные реакции: девушке в коридоре совершенно не хотелось скалиться.

— Ну, тогда я согласна, — на выдохе сказала Горшенёва и отодвинула мобильный в сторону, не желая глохнуть на правое ухо от визга.

Череда «правильных», логичных решений дошла до настоящего побега из города. И вроде бы головой Вера понимала, что поступает ровно так, как стоило, однако коготь сомнения внутри девушки распарывал внутренние органы, потрошил Горшенёву наживую, даже без местной анестезии. Пожалуй, то же самое она сделала с Князем, учитывая натянувшуюся на желваках кожу. Фрисби вернулось фантастически быстро, застряло меж рёбер и позволило той когтистой лапе разбросать внутренности девушки по всей кухне.

— Вот это другое дело! — Оля явно хлопала в ладоши, радуясь провалившему счастью. — Так, давай, приезжай к нам, я тебя начну сразу вводить в курс дела. Ты когда уволиться сможешь? Хорошо бы пораньше.

— В понедельник могу написать заявление, — монотонно ответила Вера. Из них двоих так тараторить следовало именно ей, но отчего-то эту роль взяла на себя невестка.

— Отлично! Тогда жду тебя у нас через час, сможешь? — Взгляд задержался на зажигалке чёрного цвета рядом с плащом девушки. Горшенёва её точно не покупала.

— Да, скоро буду. — Вера закусила нижнюю губу и сбросила звонок.

Мобильный упал на обеденный стол. Так просто, за короткий телефонный разговор девушка, ненавидящая перемены, перевернула свою жизнь с ног на голову. Быть может, оно и к лучшему. Отныне город ассоциировался у Горшенёвой с прогулками, ставшими роковыми. Парадная навсегда стала тем местом, в которой Вера дотрагивалась до своих губ, чувствуя кончик языка Андрея. Комната навеки запечатлела приоткрывшийся в оргазме рот девушки, а кухня запечатала лживую просьбу всё забыть. Горшенёва буквально почувствовала удушье от солнечных лучей, что подбирались к её горлу через окно.

Ей нужно было уехать отсюда. Перевернуть исписанную страницу судьбы, в которой каждая строчка про того, кто сбил костяшки о дверной косяк. Как там говорят? Начать жизнь с чистого листа? Вере необходима была целая тетрадь на девяносто шесть листов. В ней она собиралась расписать прелести столицы с её вечными пробками, затхлым воздухом муравьиного метро, очередями к эскалатору, подъездами и бордюрами. В той тетради для Князя не найдётся даже крохотного местечка на полях, Горшенёва могла поклясться.

Поправив пояс халата, Вера встряхнула головой, растёрла указательными пальцами глаза. Она заставляла себя обрадоваться тому чистому листу, но отчего-то хотелось опять заплакать. Глядя на двор, в котором люди с довольными лицами принимали солнечные ванны, отправляясь по своим делам, Горшенёва укладывала в извилины мысль: так правильно. Она всё сделала верно, приняла решение, обоснованное логичными доводами. Смогли бы они с Андреем быть вместе? Нет. Он слишком друг Михе, она — чересчур сестра. Получилось бы у Веры без стыда взглянуть ему в глаза? Ни за что. Только не после того, что Князь выпалил в парадной, прежде чем поцеловать.

Оставался один выход — сбежать. Трусость не требует от человека храбрости, напротив, она поощряет желание спрятаться, оставить проблемы поодаль. Горшенёва была готова прослыть трусихой. Какая разница, кем её посчитает Князь, находясь в другом городе? Вряд ли это будет иметь значение в пересадке с Кольцевой на Арбатско-Покровскую.

2016-й год

— Вера, скажите, — Елена задумчиво прислонила ручку к подбородку, внимательно слушая пациентку, — почему вы не решились сказать Андрею о своих чувствах после того, как он поцеловал вас на кухне?

— Я испугалась, — честно призналась Вера. — Понимаете, он всегда был для меня каким-то недосягаемым в плане отношений. Наверное, это странно, но вот как с другом я могла поговорить с ним обо всём, а как представила, что теперь мы будем парой — сама себе не поверила.

На самом деле, Князева до сих пор не слишком верила в их союз, посматривая на обручальное кольцо. Иногда, когда они с Андреем случайно вставали вместе напротив зеркала, Веру пробивало странное чувство несовместимости, но потом из комнаты доносился лепет дочери, муж оставлял на щеке Князевой поцелуй, и разрозненная картинка срасталась в цельное изображение. Возможно, как раз из-за своих различий им удалось создать нечто большее, чем просто отношения на пару месяцев.

— Андрей звонил вам после того, как ушёл из квартиры? — Сегодня Елена задавала много вопросов, вытаскивала из пациентки зарубцевавшийся стыд, словно забытые в ране нитки. Драла через кожу, оставляя кровавые лоскутные раны.

— Нет, — отрицательно мотнула головой Вера. — Он не набирал, я тоже. Потом мы с ним обсуждали это, не углублялись, просто как-то зашла речь. Андрей рассказывал, что бухал неделю, вообще не просыхал, подрался с кем-то даже так, что руку расхерачил до перелома.

— А вы? Как вы переживали этот эпизод? — Шариковая ручка в руке психолога приняла привычную боевую стойку.

— Я постоянно работала, Александр меня отказался отпускать одним днём, — Князева ухмыльнулась, вспоминая день, когда принесла заявление на увольнение. — Знаете, я вот всё пыталась в нём разобраться, думала, какой он человек и так ничего не поняла. Каждый день он придирался ко всем без исключения, а как я решила уйти, так сразу встал в позу.

— Некоторые люди сами себя не понимают, поэтому им дорога в этот кабинет, — пожав плечами, улыбнулась Елена.

Веру что-то дёрнуло. Изнутри в районе живота словно на крюк подцепили желудок, подтащили его к гортани и надавили посильнее, чтобы точно прочувствовала. До этих слов психолога Князева не осознавала по большому счёту, зачем исправно припиралась в кабинет пару раз в неделю, а теперь всё встало на свои места. Вера хотела выяснить, кем она являлась без навязанных родителями стереотипов о единственной дочери в семье военного, которая обязана вырасти примером для подражания.

Диссонанс из возложенных ожиданий и реальности прятал настоящую Князеву в сундук, запирал на сотню замков, лишь бы она никогда не выбралась. Золотая медаль, красный диплом, возвращения с прогулки точно ко времени — всё это делала «правильная» Вера, тогда как «неправильная» прятала побои от парня, выскочила замуж за другого и развелась, не захотев иметь детей. Чего хотела настоящая Князева? Ответ сидел на распухшем от отёков безымянном пальце правой руки.

2006-й год

— А он чего? — мама округлила глаза, подперев щёку кулаком. Растаявший шарик ванильного мороженого стал похож на манную кашу, которую Вера ненавидела с детства.

— Да ничего, — отмахнувшись, девушка слизала с десертной ложки каплю пломбира. — Два часа меня мурыжил в своём кабинете, рассказывал, что у людей денег нет, поэтому идти в недвигу — идиотизм.

— А ты? — Господи, Горшенёва будто сериал пересказывала родителям, честное слово. Судя по тому, как хмурился отец, его сюжет не слишком-то увлекал.

— Сказала, что сама разберусь, — Вера улыбнулась и зачерпнула ещё одну ложку мороженого.

Самым страшным в переезде оказалась та часть, где девушка приезжала к родителям, рассказывала о смене места жительства, а после целый час успокаивала рыдающую маму. Горшенёва пыталась заходить с разных сторон: сначала объясняла прелести работы с Олей, потом перешла к цифрам в паспорте, прозрачно напоминая о недавнем тридцатилетии. Закончилось всё недолгой передышкой родительницы, успевшими высохнуть дорожками от слёз, чтобы при виде школьного аттестата Веры всё повторилось с новой силой. Вдобавок мама завела старую шарманку «как быстро растут дети».

— О козёл, а! — вставил своё мнение отец в образовавшийся между актами повествования зазор.

— Юра! — Какое счастье, что мама таки решила отдать всё внимание истории дочери про увольнение, лишив себя мороженого, иначе сейчас Вере пришлось бы вспоминать все шаги при оказании первой помощи.

— А как это называется? — Папа возмущённо шлёпнул ладонью по столу, отчего стоящая на блюде чашка подскочила и выплеснула из себя глоток кофе. — Сначала терроризировал девку, пробиться никуда не давал, а теперь что ты, нашёлся знаток бизнеса!

— Пап, да ладно тебе, — негромко сказала Горшенёва, наблюдая за взявшейся из ниоткуда злостью отца.

— Локти ещё кусать будет, козёл! — поймав на себе недовольный взгляд супруги, папа быстро добавил. — Да, Таня, козёл — он и в Африке козёл!

Вера практически никогда не видела, чтобы родитель столь яростно ругался на совершенно постороннего, незнакомого ему человека, разве что кричал в телевизор, когда там показывали Абрамовича. Ну тут уж ничего не поправишь — залоговые аукционы дело такое. Один раз вляпаешься, так потом вся страна проклинать будет до гробовой доски.

— Чему ты ребёнка учишь, а? — возмутилась мама и тут же сжала губы в тонкую линию, демонстрируя, насколько сильно ей не нравились выражения, которые подбирал супруг.

— Тань, вот ей-богу, скажешь тоже, — отец усмехнулся, бросив короткий взгляд на дочь, что давилась пломбиром вперемешку со смехом. — Тридцать лет, курит вон во всю, а ты мне тут рассказываешь, чему её учить, а чему нет!

— Кто курит? — поперхнувшись, спросила Вера.

— Дед Пихто! — Ладонь опять ударилась по столу, и кофе стало ещё на глоток меньше. — Видел я, как ты за домом тихарилась.

Подобное чувство испытывают подростки, пойманные с сигаретой за домом. Сердце понеслось, лишь пятки сверкали, пульс отдавался в ушах, резко бросило в холод, а следом — в жар. Зря Горшенёва пренебрегала парой затяжек после школы в старших классах, глядишь, узнала бы, что надо тщательно мыть руки, когда домой приходишь, обязательно убирать наверх волосы и жевать клевер. Последнее не имеет под собой никакой доказательной базы, но лишним не будет.

— Ничё я не тихарилась, — принялась оправдываться Вера хуже девятиклассницы, которую старшаки подбили на спор скурить папиросу. — Просто каблук застрял в траве. Клумбы рассадили по всему двору!

— Вера! — Мама грозно глянула на дочь, переключив внимание с супруга.

— Да прав... — Нет, всё же стоило Горшенёвой хоть один раз напроситься с братьями на тусовку в подростковом возрасте. Может быть, научилась бы дикие глаза не делать при поимке с поличным.

— У тебя ботинки без каблука! — Так непохоже на себя прикрикнула мама и зачерпнула талый пломбир на ложку. — Одна врёт мне прямо в глаза, другой вообще! Ой, ну вас! — Мороженое с привкусом разочарования в семействе отправилось прямиком в рот.

— Доволен? — Вера зыркнула на отца, состроив рожицу.

— Ты посмотри на неё, — хохотнул папа, явно рассчитывающий оттянуть одеяло претензий супруги со своей стороны. — Дымит, как паровоз, а виноват отец!

Горшенёва улыбнулась, вперив взгляд в разлитый кофе. Вряд ли Москва проигрывала Питеру в вопросах комфорта жизни, однако кое-чего Вере недоставало заранее. Такие посиделки с родителями были редкостью, а потому их ценность резко возросла, стоило девушке представить, что отныне каждая суббота останется без сопровождения забавных споров между мамой и папой. В последнее время они всё чаще цепляли друг друга по всякой ерунде, однако закончился всякий спор одинаково: полным любви взглядом отца и смущающейся мамой.

— Мы приедем на вокзал проводить тебя, — размешивая холодную пломбирную кашу, сказала мама. — Ты уж звони, ладно? Не забывай нас, — Она шмыгнула носом и зажмурилась, сдерживая слёзы.

— Тань, ну не на Северный Полюс ведь уезжает, в самом деле, — попытался поддержать жену папа.

— У меня одна дочь, знаешь ли! — огрызнулась мама, продолжая возвращать слёзы в железы.

— А у меня десять, что ли? — Отец почти ударил по столу в третий раз, вовремя остановившись. Эффектные жесты нельзя использовать часто, а то теряется их шарм.

— Да уж не знаю! — Слёзы как рукой сняло, в прямом и переносном смысле. Мама запихнула в рот набранную на ложку порцию мороженого, проглотила и продолжила. — Ты в восемьдесят восьмом всё с Зинкой Зайцевой тёрся, может, кого натёр!

— Из чипка которая? — Нахмурившиеся брови отца сошлись в одной точке, когда супруга кивнула. — Тань, ты же вот умная баба, а? Сто лет мне та Зинка не нужна была! — Третий удар по столу всё же случился. Эффектность эффектностью, но поклёп папа однозначно терпеть не собирался.

— Дурдом, — покачав головой, прошептала Вера.

Именно этого ей будет недоставать в Москве: глупой ссоры из-за какой-то Зинки, след которой остался восемнадцать лет назад в воинской части, где в то время служил отец.

2016-й год

Задумчиво рассматривая по-прежнему пыльный плафон люстры, Князева взбила в руках декоративную подушку. Цвет наволочки изменился — теперь она была насыщенного фиолетового оттенка, чуть темнее ирисов, которые Вера собирала в поле на даче летом.

— Как вы считаете, — Елена подобралась и распрямила плечи, — вы сепарировались от родителей?

— Сейчас? — ни на миг не оторвавшись от приятных воспоминаний лугового букета на столе дачной кухни ответила вопросом на вопрос Князева.

— Да, на сегодняшний день, — в подтверждении кивнула психолог.

— Думаю, я сепарировалась от родителей, только когда свалила в Москву, — честность признания далась Вере с трудом. — У нас в семье не принято было отдаляться, особенно от мамы. Мы с Лёхой ещё хоть как-то старались придуриваться, типа взрослые, а Миха, чуть что, сразу бежал к мусику.

— Вера, скажите, вы ревновали маму к старшему брату? — Если бы Елена играла в боулинг, это было бы страйком.

Князева ухмыльнулась, обняв подушку. Отчего-то ревновать мужчину в голове Веры являлось нормальной реакцией, логичной в некоторой степени, тогда как ревновать собственную мать, да ещё и к брату виделось девушке безумием, симптомом шизофрении с маниакальной наклонностью. Вне стен этого кабинета Князева ни за что бы не призналась в разъедающем самолюбии чувстве.

— Ревновала? — Вера ухмыльнулась отчётливее, в полную мощь. — Я и сейчас её ревную. Знаете, что самое поганое? Мусик ни за что не стала бы так таскаться на могилу ко мне или к Лёше, зато у Михи она стабильно раз в неделю. Вечно цветы какие-то выбрасывает, свежие поправляет, с фанатами его треплется.

— Вы считаете, ваша мама любит Михаила больше, чем вас с Алексеем? — Ручка психолога запорхала по странице с немыслимой скоростью. Явный показатель важной темы вдавливал чернила в бумагу и язвительные комментарии в глотку Князевой, но со вторым совладать не удалось.

— Вы не подумайте, я очень сильно её люблю, — Вера отшвырнула подушку в сторону, сжав край обивки дивана меж пальцев, — Лёха тоже мусика обожает, просто для Михи в её жизни всегда было отдельное место. Вы вот всё спрашивали, почему я ей то не рассказала, почему этим не поделилась, а знаете, почему? Потому что я не Миша — мои проблемы не занимали все мысли мамы.

Нарыв на сердце точно в клапанах лопнул. Гнойник прорвался напрямую в мозг, окутал серую массу подобно плёнке на нагретом молоке, прекратил подачу кислорода и здравого смысла. Думать о том, что для неё всегда недоставало места в жизни матери, Князевой было физически больно, однако она продолжила говорить. Экссудат нужно выпускать до последней капли, очистка крови — не самое приятное занятие. Вера устала жить с вечно ноющим фурункулом.

— Она ничего не знала о моих чувствах к Андрею, по крайней мере, я не рассказывала, — вновь заговорила девушка после недолгой передышки. — Ведь он был другом Михи, а ничего Мишуткино брать было нельзя. Да она Аллу приняла только года через два после их с Лёхой свадьбы, зато Оля у нас с самого начала стала любимой невесткой.

— Вера, — голос психолога огрубел, стал жёстче, — вы обижены на свою маму?

— Да, — односложно ответила Князева.

— А с ней вы говорили об этом когда-нибудь? — вопрос Елены поставил пациентке шах.

Казалось, говорить о подобном всё равно, что обсуждать, сколько углов у треугольника, ибо ответ лежал на поверхности. Вряд ли переглядки Веры с Лёхой за семейными обедами, когда Миша ещё мог к ним присоединиться, имели двойную трактовку, а маму сложно назвать слепой. Конечно, Князева говорила, просто не языком, выбирая в качестве формы повествования взгляд, брошенный будто бы случайно на добавку в тарелке старшего брата, пока младшие сами искали, чего себе положить.

— Это бессмысленно, — не разжимая челюсти, процедила Вера. — Она никогда не признается, что Миха — любимчик.

— Я спросила у вас совершенно другое, — Елена добивала, словно выдавливала образовавшуюся сукровицу.

— Нет, я никогда не говорила с мамой на эту тему, — чистосердечное признание Князевой опустошило бывший гнойник до конца.

В те времена она попросту боялась поднять тему равенства, страшилась самой мысли подобного разговора, на самом деле не желая слышать правду в ответ. Едва ли мусик умудрилась бы вывернуть язык так, чтобы произнести «Я люблю Мишу больше вас с Лёшей», зато обидеться на факт заданного вопроса — запросто. Сильнее всего в жизни Вера ценила семью: родителей, братьев, мужа, дочь. Сделать больно своими руками любому из этих людей для девушки приравнивалось к заточке в собственное сердце. Князеву задевала второстепенная роль дочери, но это всяко лучше, чем мучения от причинённых мусику страданий. Вера могла потерпеть.