8
— Здравствуйте, Илона Борисовна. Открываем вам ворота, — вежливо раздался голос с охраны, и массивные кованые створки начали медленно разъезжаться в стороны.
Огромный чёрный джип с тонированными окнами плавно въехал на территорию загородного поместья. Величественный особняк возвышался в центре идеально ухоженной территории, где даже трава казалась вымеренной по линейке. По обе стороны от парадного входа — колонны с позолотой и две белоснежные фарфоровые статуи львов.
Илона открыла дверь и вышла. Хлопки её каблуков эхом разносились по мраморной дорожке. Она шла прямо, с выпрямленной спиной, но внутри... всё сжималось.
Поднявшись по лестнице, она подошла к массивной двери. Шафер в чёрной форме с золотыми пуговицами тут же распахнул её, делая шаг в сторону.
— Добро пожаловать домой, мисс Илона.
Она не обратила внимания — просто вошла, привычно, как будто в храм своего детства, холодный, строгий и всегда слишком тихий.
— Пап, я приехала, — сказала она, громко, на всю высоту холла с витражами, лепниной и запахом дерева, пыли и власти.
Голос эхом разлетелся по особняку.
И из-за мраморной колонны, неспешно, будто заранее знал, что она появится, вышел он — Борис Якович Буряк, в чёрной водолазке и пиджаке, всё такой же прямой, суровый, с выражением на лице, в котором не угадывалось ни радости, ни злости — только оценка.
— Вижу.
Он смотрел на неё долго, будто сканировал.
— Надеюсь, ты приехала не только за новой машиной или деньгами, Илона.
Она сжала пальцы в кулак.
— Нет, пап. За правдой.
И самой себе не верила, что это сказала.
— Пап, — голос Илоны дрогнул, но она не отвела взгляда, стоя в центре зала, как на допросе, — я знаю, что это ты велел дать мне то задание.
Ты знал, что я не справлюсь.
Ты знал, что я запутаюсь.
И что прибегу к тебе за помощью.
— Зачем, пап?
Борис Якович не пошевелился. Он стоял всё так же прямо, как офицер на посту, с холодным выражением лица и руками за спиной.
— Чтобы ты поняла, где твоё место, — ответил он сухо.
— Ты слишком увлеклась иллюзией, что можешь быть самостоятельной.
Он сделал шаг ближе, не повышая голоса.
— Я дал тебе свободу — и ты использовала её, чтобы связаться с кем-то, кто слишком далеко от тебя по уровню. Ты не журналистка, Илона. Ты — моя дочь.
— Я — человек, пап! — резко ответила она.
— Я сделала свою карьеру сама, без твоего имени, без твоих денег. Я не просила у тебя ни квартиры, ни редакции, ни связей.
— Но ты... ты хотел, чтобы я проиграла. Ты хотел, чтобы я пришла сюда с опущенными глазами.
— Нет, — Борис Якович подошёл почти вплотную, и в его взгляде появилось то, чего она давно не видела — тревога.
— Я хотел, чтобы ты пришла с открытыми. И поняла, во что влезла.
Он на секунду замолчал.
— Этот человек, Влад... он не просто персонаж для статьи. Он — мишень. Публичная, уязвимая, но не дурак. Если он узнает правду — он тебя уничтожит. Не в газете. Внутри.
Он говорил спокойно, даже мягко.
— Ты не знаешь мужчин вроде него. Я знаю. Они выносят ложь по частям. А ты слишком похожа на свою мать. Ты не выдержишь.
Илона сжала челюсть.
— Я не жертва, пап. И я не прячусь за чьей-то спиной.
Она сделала шаг назад.
— Я полюбила его. Не по заданию. По-настоящему.
— И знаешь что? Если он разорвёт меня — значит, я хотя бы почувствую, что жила. А не просто дышала в твоём стеклянном дворце.
И в её голосе не осталось девочки.
Только женщина, которая выбрала своё чувство — даже если оно поставит её против собственной крови.
— А про маму... — Илона сглотнула комок в горле, но голос её прозвучал твёрдо, с яростью, которую она копила годами, — даже не смей так говорить.
Борис Якович напрягся, но не ответил. А она уже не могла остановиться.
— Это ты её убил. Не в прямом смысле — я знаю. Но ты уничтожил её изнутри.
Потому что она осмелилась забеременеть. Потому что разрушила твою «идеальную» карьеру политика своим существованием.
Ты запер её в этом доме, в этом... музее твоей власти. Ты лишил её жизни.
И она угасала, день за днём. Потому что жила с тобой.
А потом умерла... одна.
— И ты даже не плакал.
Борис Якович отвёл взгляд. На долю секунды.
Илона сделала шаг ближе, глаза горели.
— И теперь ты делаешь то же самое со мной.
Ты медленно убиваешь меня. Той же холодностью. Тем же контролем. Тем же презрением к моей свободе.
Ты ненавидишь, что я чувствую. Что я живу не по твоей схеме.
Что я выбираю не власть, не влияние... а любовь.
Она замолчала, вытирая слёзы, которые предательски катились по щекам.
— Пап... я не стану тобой.
Ты можешь забрать у меня всё. Но не сердце. Не выбор.
И не его.
Борис Якович молчал. Он будто окаменел.
А она развернулась и пошла к выходу — впервые не как его дочь.
А как женщина, которая выбрала себя.
— Ты не понимаешь... — голос Бориса Яковича стал резким, словно плеть, он шагнул за ней, и его взгляд потемнел. — Ты не нужна ему.
У него за один вечер таких, как ты, — десятки.
Он говорил жёстко, будто специально разрывая ей душу, пробивая по самым слабым местам.
— Ты для него просто очередная шлюха, Илона, — процедил он, злобно. — Такая же, как все, кто слепо влюбляется и теряет голову.
— Ты думаешь, он будет с тобой? После правды?
— Он даже не вспомнит твоё имя, когда закончится очередной уикенд.
Илона застыла у двери. Не обернулась. Не подала вида, что слова ударили.
Но они ударили. Глубоко. Грязно.
Её пальцы сжались на дверной ручке так сильно, что побелели костяшки.
Молчание повисло тяжёлым сводом между ними.
И тогда, медленно, тихо, она ответила:
— Знаешь, что самое страшное, пап?
Ты называешь меня шлюхой не потому, что знаешь его.
А потому что все женщины для тебя были только вещью.
— Ты никогда не умел любить. Ни маму. Ни меня. Ни хоть одну из тех, кто был рядом.
Ты презираешь женщин, потому что боишься их силы.
Боишься, что кто-то может любить не по расчёту, а по сердцу.
Она обернулась. В её взгляде не было слёз. Только сталь.
— А он... он не ты.
И я лучше сгорю в любви, чем проживу твою холодную жизнь в золоте.
Она распахнула дверь и вышла.
Навсегда.
— Илона, вернись домой! — голос Бориса Яковича гулко отозвался в мраморных стенах, как будто всё это здание пыталось её остановить.
Она уже спускалась по ступеням, каблуки глухо отбивали шаг, ветер раздувал края пальто.
Но она остановилась. На секунду.
Не обернулась.
— Дом? — переспросила она, тихо, но сдержанно, с тем напряжением, которое прорывается только когда человек стоит на грани.
— Это не дом, пап. Это клетка.
— Здесь никогда не было тепла, не было любви...
Она вдохнула поглубже, повернув голову в сторону, не глядя прямо.
— Ты хочешь, чтобы я вернулась туда, где мне нужно молчать, слушаться, жить не своей жизнью и быть такой, как ты хочешь?
Пауза.
— Нет. Я больше не вернусь.
И если ты хоть немного любишь меня, — сказала она, уже подходя к машине, — дай мне побыть счастливой. Хоть раз в жизни.
Дверь джипа захлопнулась глухо и тяжело.
А через секунду машина плавно выехала с территории, оставляя за собой только тишину...
и мужчину, который впервые за много лет не знал, как удержать то, что по-настоящему важно.
Телефон завибрировал в руке, когда Илона уже ехала по скоростному шоссе обратно в Москву. На экране — неизвестный номер, но сердце почему-то сразу всё поняло.
Она ответила.
— Слушаю.
— Илона Борисовна, — прозвучал голос одного из помощников отца, знакомый, сухой, почти безэмоциональный. — Не отключайтесь, ваш отец на линии.
Миг тишины, и...
— Илона, — раздалось в трубке. Голос Бориса Яковича был напряжённый, но не громкий. Слишком спокойный, чтобы это было просто.
— У тебя есть выбор. Сейчас. Один.
Она сжала телефон крепче, молчала.
— Либо ты поворачиваешь обратно и возвращаешься. Сюда.
В его голосе не было угрозы — только расчёт.
— И я даю тебе быть с ним. Делаю шаг назад.
Официально. Никаких вмешательств. Никаких расследований.
Ты остаёшься свободной.
Пауза. Тон стал холоднее.
— Либо я лично позвоню ему. Прямо сейчас. И он узнает всё.
О том, кто ты.
О том, зачем ты пришла.
О том, как ты его использовала.
Илона почувствовала, как сжимаются лёгкие. Внутри всё застыло.
— Выбирай, Илона.
Голос отца был таким же, как в детстве, когда он приказывал, глядя в глаза.
— Сейчас.
Она закрыла глаза, вжавшись в спинку сиденья.
Выбор между двумя огнями.
Между любовью — и правдой, которую вырвут чужими руками.