9
Илона молча вошла обратно в дом. Тяжёлая дверь захлопнулась за её спиной с глухим эхом. Дом встретил её тем же, чем всегда — тишиной, холодом, и тенью прошлого.
С мраморной лестницы спустился он — Борис Якович, всё такой же собранный, в идеально выглаженной рубашке, будто даже в этот момент всё держал под контролем. Его лицо не выражало триумфа, но в голосе проскользнула та самая удовлетворённая жесткость, которую она ненавидела с детства.
— Я знал, — произнёс он, останавливаясь в двух шагах от неё. — Я знал, что ты не глупая девочка.
— Ты можешь злиться, плакать, хлопать дверьми, делать вид, что у тебя своя жизнь. Но когда вопрос становится серьёзным...
Он кивнул.
— Ты возвращаешься туда, где твоё место.
Илона смотрела на него не отводя взгляда. Она не плакала. Её лицо было каменным. Но в глазах — пылал огонь, как перед бурей.
— Я вернулась не потому, что ты был прав, — тихо сказала она.
— А потому что не позволю тебе его разрушить. Даже если для этого... придётся уничтожить себя.
Она развернулась и пошла вглубь дома.
Не к отцу.
А в свою комнату.
На старое, выжженное солнцем место, где когда-то родилась мечта быть свободной.
Теперь — у неё был план.
Потому что тот, кого она полюбила, не должен узнавать от него.
— Зачем тебе этот глупый мальчишка? — голос Бориса Яковича снова раздался за её спиной, как пуля в спину. — Я ведь могу познакомить тебя с любым.
С сыном министра, с внуком губернатора, хоть с арабским принцем, если хочешь.
Он медленно подошёл ближе, тяжёлые шаги отдавались в мраморе.
— С кем угодно, Илон. Но не с ним.
Он сказал это с таким презрением, как будто имя Влада для него было проклятием.
— Ты же умная. Ты всю жизнь мечтала о свободе, о карьере, об уважении.
Он обошёл её, встал напротив.
— И ради кого ты всё это разрушила? Ради пацана с красивым лицом и кучей подписчиков?
— Ты... ты умоляла меня годами, чтобы тебя взяли в эту редакцию. Работала ночами. Писала с ожогами на пальцах.
— А теперь тебя уволили.
Он вжал это слово в грудь, как нож.
— Из-за него.
— Илона... ты слабая.
Он посмотрел ей в глаза.
— Слишком слабая, чтобы делать выбор. И слишком гордая, чтобы признать, что ошиблась.
Она молчала. Но внутри — что-то медленно рвалось на части.
И вдруг она спокойно сказала, не поднимая головы:
— Нет, пап. Я не слабая.
— Я живая.
И она подняла взгляд. В её глазах было всё: боль, слёзы, страх.
Но под этим — непоколебимая сила.
— Я не ошиблась. Я просто выбрала впервые не тебя.
— И если это делает меня слабой — пусть.
— Но знаешь, пап...
Она сделала шаг ближе.
— Я бы снова всё потеряла. Работу. Редакцию. Даже уважение твоих друзей.
— Только бы ещё раз увидеть, как он смотрит на меня, как будто я — это не "чья-то дочь", не "чей-то проект", а просто... я.
Борис Якович сжал губы. Не ответил.
А Илона прошла мимо и прошептала, почти про себя:
— Сильные женщины не те, кто остаются с удобными мужчинами.
Сильные — те, кто рискуют всем ради настоящего.
— Илон... — Борис Якович заговорил уже не с резкостью, а почти с отеческой усталостью, будто действительно пытался её убедить. — Жить с ним в съёмной квартире в центре Москвы — это не жить, это выживать.
Он прошёлся по залу, заложив руки за спину.
— А если завтра, вот просто случайно, закроют его проект? Кто он тогда?
— Без студии, без хайпа, без эфиров, без просмотров... Кто?
— Никто.
Он повернулся к ней.
— Очередной бывший стример с разбитым самомнением, сидящий у тебя на диване и ищущий себя.
— А ты... ты будешь тянуть это всё на себе. Потому что любишь. Потому что надеешься. Потому что, как всегда, мечтаешь.
Он смотрел на неё почти с жалостью.
— Но жизнь, Илона, не про мечты. Она про стабильность. Про расчёт. Про реальные опоры.
Он замолчал, затем добавил:
— Ты же умная. Тебе не двадцать. Пора проснуться.
Илона долго молчала. Потом глубоко вдохнула. Её голос был тихим, но отчётливым:
— А ты правда думаешь, что я мечтаю жить в арендованной квартире, питаться лапшой и платить за свет одна?
— Нет, пап. Я мечтаю просыпаться рядом с тем, кого люблю.
— Пусть в съёмной. Пусть без света. Пусть с риском, что его проект рухнет.
Она прищурилась:
— А ты? Ты мечтаешь просыпаться с каталогом инвесторов и досье на дочерей министров?
Он хотел что-то сказать, но не успел.
— Знаешь, кто он будет, если завтра всё потеряет? — спросила она.
— Тем, кто всё равно возьмёт меня за руку. Тем, кто будет рядом.
— А вот ты — будешь тем, кто снова останется один. Среди колонн, золота и фарфора. Без семьи. Без любви.
— Зато со стабильностью.
Она посмотрела на него долго.
И вышла.
Спокойно.
Навстречу своей нестабильной, но настоящей жизни.
Он вышел следом, шаги гулко отдавались по каменным плитам.
— Илона! — крикнул он, и голос его уже не был собранным, не был холодным — он срывался, дрожал от ярости, от бессилия.
Она остановилась на пороге, но не повернулась.
— Если ты сейчас уедешь — это будет конец.
— Я... закрою глаза на то, что ты моя дочь.
Он сделал шаг ближе, и теперь в его голосе звучал настоящий яд:
— Я уничтожу его. Системно. Навсегда.
А уничтожив его, я уничтожу и тебя.
Потому что ты связала себя с его падением. Потому что ты — слабое звено. Потому что ты не понимаешь, что миром правят не чувства, а контроль.
Он зарычал:
— Ты — маленькая, глупая, уплывшая в мечтах про любовь девочка!
Любви не существует, Илона!
Это химия. Эффект. Манипуляция.
Ты это знаешь.
Ты жила со мной. Ты видела, как всё работает.
Она медленно развернулась. И в её взгляде было не страх, не дрожь... а печаль. Глубокая, чистая, женская печаль по отцу, который так и не узнал, что значит любить.
— Ты прав, пап, — сказала она спокойно. — Я действительно видела, как всё работает.
— Видела, как мама угасала, потому что для тебя любовь была слабостью.
— Видела, как ты закрыл своё сердце, чтобы никто не мог причинить тебе боль — и в итоге остался с каменным лицом и каменным домом. Один.
Пауза.
— А я не хочу так.
— Даже если ты разнесёшь всё, что у нас есть... я хотя бы буду знать, что жила по-настоящему.
— А ты... так и останешься палачом, который убивает любовь — потому что сам её боится.
Она посмотрела ему в глаза. Грусть сменилась решимостью.
— Прощай, пап.
И вышла в солнечный день.
Оставив позади мужчину, который проиграл своей собственной дочери.
Потому что она выбрала сердце.