10
Дверь хлопнула за спиной, как последняя точка в тяжелом разговоре. Илона почти вбежала в квартиру, не включая свет — он ей был не нужен. Всё внутри уже горело. От боли. От ярости. От обиды.
Она прислонилась к стене в коридоре и соскользнула вниз, уткнувшись лицом в колени.
Слёзы текли без остановки. Она не сдерживалась.
Она не кричала. Не всхлипывала.
Это были тихие слёзы настоящей женщины, которая только что порвала с прошлым, с отцом, с детством, с защитой.
Она пошла против того, кто держал её всю жизнь в кулаке.
И теперь осталась одна.
Совсем одна.
Комната была полутемной, в воздухе висел еле уловимый аромат парфюма — его. Влада. Он был здесь вчера.
Он целовал её, смеялся, держал за руку.
А сегодня она могла потерять его навсегда, если отец сдержит обещание.
— Прости, — прошептала она в темноту. — Прости, что втянула тебя во всё это.
Телефон дрожал в руке.
Ей казалось, что сейчас она просто исчезнет. Растворится.
Но она знала — у неё больше нет пути назад.
Теперь всё зависит от её выбора.
И она знала, что в этот раз должна действовать первой.
До того, как её отец действительно уничтожит всё.
Телефон судорожно дрожал в руке, пальцы дрожали от напряжения, но Илона нажала «вызов».
— Алло, — в трубке раздался голос помощника.
— Свяжите меня с Борисом Яковичем. Немедленно.
— Одну секунду...
Молчание. Щелчок.
— Слушаю, — раздался холодный, властный голос отца.
Илона сжала челюсть. Внутри всё кипело.
— Я уничтожу тебя, пап, — сказала она тихо, но так, что каждое слово вонзалось, как лезвие. — Если ты только посмеешь прикоснуться к его жизни.
— Я не шучу.
— Я найду всё, что ты так боишься раскрыть. Я знаю, как работает система. Знаю, где у тебя слабые места.
Пауза.
— Оставь его, — прошептала она. — Просто оставь.
— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь вычеркнуть.
Но не смей тронуть его.
Потому что если ты решишь разрушить его — ты потеряешь меня навсегда.
Молчание.
На той стороне было тяжело дышать.
Он не ожидал.
Он не узнал в этом голосе ту маленькую девочку из своего дома.
— Ты всё сказала? — наконец глухо спросил он.
— Нет, — ответила она и вскинула подбородок.
— Я предупредила.
— Пап, прошу, — голос её дрожал, но в словах звучала искренняя мольба, — ради всего святого, что в тебе осталось...
— Дай мне просто пожить.
Она опустила глаза, сердце сжималось от боли и надежды одновременно.
— Позволь мне ошибаться, любить, падать и вставать самой.
— Позволь мне быть собой.
Тишина ответила ей, будто весь дом затаил дыхание.
— Я не прошу многого. Просто... дышать своей жизнью.
Её слова висели в воздухе, тяжелые и настоящие — как последний шанс.
Гудки оборвались.
Сбросил.
Илона осталась с телефоном в руке, глядя в тишину, где секунду назад был голос человека, которого она так долго — и так безуспешно — пыталась достучаться.
Тишина ударила сильнее, чем крик.
Сильнее, чем угроза.
Потому что в этот момент она поняла: он выбрал власть. Снова. Не её.
Её дыхание сбилось, грудь сдавило, и она медленно опустилась на пол прямо посреди коридора.
Телефон выскользнул из пальцев.
И вместе с ним — с неё слетела маска сильной, выдержанной, холодной женщины.
Слёзы, которые она годами прятала под гордостью, контролем и вечным «я справлюсь», хлынули — горячие, беззвучные, бесконечные.
Это были не просто слёзы.
Это была жизнь, которую у неё пытались отнять всё детство.
Это была боль за мать, которая ушла в тишине.
Это было отчаяние той самой маленькой Илоны, которую папа никогда не обнял.
Это была горечь от того, что даже теперь — даже когда она взрослая — она всё ещё борется за право просто быть собой.
И она плакала.
Долго.
Впервые — по-настоящему.
Без страха.
Без маски.
И одна.
Телефон зазвонил снова.
Тот же номер.
Илона вскинула взгляд, едва различая экран сквозь слёзы.
Палец дрогнул, прежде чем она приняла вызов.
— Алло? — голос хриплый, уставший, будто после крика, которого не было.
На том конце — пауза.
И только потом, тихо, почти как уступка, как тяжёлое, горькое признание:
— Хорошо.
Три секунды.
Никаких условий.
Никаких угроз.
Просто "хорошо".
Как будто он впервые в жизни уступил.
Илона замерла, не зная, что сказать.
Молчание между ними было громче слов.
Оно всё объясняло.
Потом в трубке — короткий сигнал.
Он повесил.
Она сидела в той же позе, с телефоном в руках, но теперь её лицо было другим.
Боль осталась, но в глазах появился свет.
Тихий. Слабый.
Но настоящий.
Он не дал ей любви.
Но дал ей свободу.