22
Они не говорили — не потому что нечего было сказать, а потому что в этой тишине было больше смысла, чем в самых красноречивых монологах. Илона лежала на боку, завернувшись в плед, у окна его спальни. Влад был на кухне — ставил чайник, знал, что ей понадобится мята с лимоном. Не алкоголь. Не спасение. Просто тепло.
Она смотрела в окно. Город жил своей жизнью. Светофоры сменяли друг друга, люди шли куда-то в спешке, а она — в этой квартире — будто выпала из времени. И впервые за долгое время это было не страшно.
Когда он вернулся, поставил чашку на прикроватную тумбочку, присел рядом, не нарушая её пространства. Просто был рядом.
— Я не знаю, что делать дальше, Влад, — тихо сказала она. — У меня осталась только фамилия. Имя. И ты.
Он чуть наклонился к ней, облокотился на локоть.
— Этого достаточно, чтобы начать сначала.
— Сначала? — она усмехнулась. — У меня вся жизнь — будто чёрновик. Я всё время стираю, переписываю. И всё равно не выходит чисто.
— А может, не надо по чистому листу? — мягко ответил он. — Пусть будет с помарками. Главное — своё.
Она впервые за долгое время улыбнулась. Не грустно, не через силу. Просто — искренне.
— А если я сломаюсь? — прошептала она. — Если снова не смогу?
— Я рядом, — ответил он. — И если упадёшь — подниму. Только скажи.
Она ничего не сказала. Только потянулась к нему и прижалась лбом к его груди. Он обнял её — крепко, надёжно, как будто она была самым ценным, что у него есть.
И в ту ночь Илона впервые не боролась со сном. Она уснула в его объятиях — не как беглец, не как разведчица, не как дочь великого Буряка. А как женщина. Которая устала быть бронёй. Которая просто хочет быть.
Утро началось с мягкого света, запаха кофе и лёгкого шелеста улицы за окном. Она проснулась раньше него. Смотрела, как он спит — спокойно, с чуть приподнятой бровью, будто и во сне он не терял контроль. И ей вдруг захотелось, чтобы так было всегда.
Но реальность вернулась быстро. Телефон. Сообщение. Неизвестный номер:
«Ты копала слишком глубоко. Лучше не возвращайся к старым делам, Илона. Мы знаем, где ты».
Она не дрогнула. Просто заблокировала номер, положила телефон экраном вниз и пошла на кухню.
Сегодня ей снова придётся быть сильной. Но теперь — она знала, что у неё есть он. И, возможно, это изменит всё.
Влад уже не спал — он просто лежал, наблюдая за ней из-за приоткрытой двери. В её движениях была какая-то новая, тревожная решимость. Он знал этот взгляд — холодный, сосредоточенный, почти хищный. Илона снова надевала на себя броню.
— Кто писал? — негромко спросил он, когда она взяла кружку с кофе и села за стол.
— Неважно, — ответила она, отпивая.
Он сел напротив, положив ладони на стол, наблюдая за ней. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
— Илона. Мне не всё равно. Я понимаю, что ты не хочешь втягивать меня. Но я уже внутри, — сказал он спокойно. — Уже давно. И ты это знаешь.
Она не ответила сразу. Лишь закрыла глаза, опираясь пальцами о виски. Потом подняла голову, и в её голосе не было дрожи.
— Мне угрожают. И я не могу пока понять, кто. У меня был клиент — влиятельный, закрытый. Его досье зацепило ниточку, которую не стоило трогать. И теперь она разматывается.
— Ты хочешь вернуться к делу, несмотря на увольнение?
— Я не хочу, — поправила она. — Я должна. Потому что, если я не выясню, кто стоит за этим, — они доберутся до тебя. До моего отца. До всех, кого я люблю.
Влад встал, прошёлся по комнате. Задумался. Потом сказал, чуть тише:
— А ты уверена, что твой отец — не часть этой игры?
Илона подняла на него глаза. В них на мгновение промелькнул ужас. Но она быстро взяла себя в руки.
— Я ничего не исключаю.
— Тогда начни с него, — спокойно произнёс Влад. — Слушай, я тебе не помощник в этой игре, не коп, не аналитик. Но у меня есть ресурсы. Люди. Тебе нужна защита — будет. Ты скажешь, что копать — мы копнём. Только скажи.
Она посмотрела на него. Впервые за долгое время — по-настоящему, глубоко.
— Почему ты это делаешь?
Он подошёл ближе, коснулся её лица.
— Потому что я люблю тебя, Илона. А любовь — это не только цветы и утро с кофе. Это и ночь, когда тебе страшно. Когда у тебя на лбу пистолет. Когда всё рушится. Я рядом. Пока ты этого хочешь.
Она не смогла сдержаться. Просто встала и обняла его — крепко, отчаянно, как будто хваталась за него, как за воздух.
— Мне нужна правда, Влад. Я устала от лжи. Даже от своей. — Её голос был глухим. — Помоги мне не утонуть.
— Тогда выйди с игры, Илон.
А в это время, в другом конце города, за длинным черным столом сидели трое мужчин. На столе — досье Илоны Буряк. Рядом с ней — фото Влада.
— Она начинает догадываться, — сказал один, медленно листая страницы. — И он с ней. Это может всё испортить.
— Пора вытащить последний козырь, — произнёс другой. — Пусть узнает правду о матери. Полную.
— Милана Буряк умерла не просто так, — добавил третий с усмешкой. — И пусть Илона думает, что это было 15 лет назад. Некоторые тайны живут дольше.
Один из мужчин — седой, в строгом чёрном костюме с золотыми запонками — перелистнул фотографию, на которой Илона стояла у могилы. Его пальцы остановились на снимке, где она сидела в машине, утирая слёзы.
— Она слишком похожа на мать, — произнёс он с плохо скрытым презрением. — Та же неудобная прямота. Те же глаза. Милана тоже лезла, куда не звали. Закончилось известно чем.
— Милана умерла, потому что захотела выйти, — холодно напомнил второй, мужчина с острым профилем и взглядом, который не знал сострадания. — Она нарушила правила. А правила здесь важнее всего.
Третий — моложе остальных, но с руками, испачканными в чужих ошибках, откинулся на спинку стула, скрестив пальцы.
— Илона думает, что мать погибла в автокатастрофе. Случайность. Так ведь мы подали. Но если она раскопает, что Милана собиралась передать документы... — Он замолчал, делая паузу. — ...что она уже тогда хотела сбежать от Бориса и слить всю схему — начнётся цепная реакция.
Седой медленно кивнул:
— Она ещё не знает, что мать погибла в тот день, когда должна была встретиться с журналистом. С человеком, с которым, возможно, работала и Илона. Круг замыкается. Как бы история не повторилась.
— У неё характер матери, — добавил остроносый. — Но сейчас есть то, чего не было у Миланы — Влад. С ним Илона может дойти слишком далеко.
Младший хмыкнул:
— Любовь. На ней всегда прокалываются. Он — её слабость. Она — его. Хочешь контролировать — действуй через сердце.
— Тогда запускаем "призраков". Пусть сама копает. Пусть сама находит то, что уничтожит её изнутри. Пусть узнает о матери. Пусть увидит, на что способен её отец. Пусть выберет — с кем она. Или против всех.
Седой поднялся. Его голос был спокоен, но стальной:
— У нас есть фотографии. Перехваченные письма. Переговоры с Миланой за день до смерти. Она сама их найдёт. И тогда Илона Буряк поймёт: правда — не освобождение. Это клетка, в которую она сама себя загонит.
— И, возможно, — добавил младший с холодной улыбкой, — пуля для неё окажется милосердием.
Собрание закончилось. На столе осталась только папка с подписью от руки:
"М. Буряк — последние 72 часа"
А тем временем в квартире Илоны зазвонил её старый, почти забытый рабочий номер. Экран мигал входящим вызовом с надписью:
"Журналист. Архив. Срочно."
Она не видела его более трёх лет. Но теперь прошлое звало её снова.