24
Илона сидела напротив него, глядя в чашку с недоеденной пастой. Он продолжал говорить — уверенно, с любовью, с заботой — а она всё глубже проваливалась в себя.
"Переезжай ко мне."
"Ты уйдёшь от этих дел навсегда."
"Я тебя защищу."
Словно сладкий сон. Почти невозможный. Тёплая тишина, его руки, его забота — она так этого хотела. Хотела отдохнуть. Хотела сдаться. Позволить себе быть просто женщиной, а не машиной по разоблачению грязи и лжи.
Но...
"Мам, я скучаю."
Перед глазами снова встало то холодное имя на граните: Милана Буряк.
Пятнадцать лет. Пятнадцать.
И её дело всё ещё пылится в архиве как "несчастный случай".
А она — Илона — знает, что это было не так.
Что мать убили. Что отец что-то скрывает. Что весь этот город — сплошной клубок людей, повязанных старой кровью.
И если не она, то никто.
Она не могла уйти.
Не сейчас.
Не до тех пор, пока не найдёт всю правду.
Илона глубоко вдохнула, подняла глаза на Влада. Он смотрел на неё — такой искренний, любимый, надёжный.
И ей снова захотелось остаться.
Просто остаться.
Но мысли в голове были холодные и острые, как стекло.
"Я должна закончить. Мамино дело. Себя. Всё."
А потом, может быть, она вернётся.
Если останется в живых.
Если он всё ещё будет ждать.
Влад ждал от неё ответа. Он, кажется, даже задержал дыхание, как будто от её слов зависело всё. А Илона молчала.
— Я знаю, ты устала, — мягко сказал он. — Я знаю, у тебя в голове тысяча голосов. Но... — он сделал паузу, как будто выбирал слова, — я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пожалуйста, просто побудь со мной. Хватит войны, Илон. Хватит.
Она отвела взгляд. Пальцы скользнули по краю бокала, и голос её дрогнул:
— Влад... если бы всё было так просто.
— А если я сделаю это простым? — он приблизился ближе. — Ты не обязана быть железной. Не обязана никому ничего доказывать.
— Кроме себя, — выдохнула она и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не могу быть рядом с тобой, зная, что предаю ту, кто отдала за меня жизнь.
— Ты уже не в прошлом. Мать бы хотела, чтобы ты жила. Не разрушалась, Илон. А ты себя сжираешь.
— А если я остановлюсь, я перестану быть собой, — сказала она почти шёпотом. — Я потеряю не только цель, я потеряю себя. Я — это и есть борьба, Влад. Пока она не закончена, я не могу быть просто женщиной, готовящей завтрак.
Он закрыл глаза. Было видно, как в нём борется всё — любовь, тревога, желание удержать и понимание, что удержать нельзя.
— Тогда нам не по пути, Илон ,— сказал он. — Не исчезай. Не закрывайся от меня. Дай мне знать, чтобы я значим для тебя. Я не могу быть спокойным, когда ты едешь по МКАДу со слезами в глазах и без тормозов.
Она слабо улыбнулась.
— Это нечасто. Просто иногда всё сжимается.
— Я знаю. И я всё равно буду рядом. Хоть молча. Хоть на расстоянии.
Наступила тишина. Та, в которой уже не нужно было спорить. Он был решительным.
Илона потянулась к его ладони. Их пальцы переплелись.
А в голове всё ещё звенела мысль:
"Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Я дойду до конца. А потом, может быть... у меня будет право на тебя."
Она знала, что будет дальше. Завтра — архивы. Через день — встреча с человеком, связанным с последним звонком Миланы. А сегодня — хоть немного тепла, в этой бесконечной войне, в которую её втянула любовь и смерть.
...но мысли о задании, о матери, о боли — всё исчезло, в одну секунду, как будто Влад стёр их прикосновением.
Он медленно провёл пальцами по её щеке, а потом — к шее, скользнул взглядом по её глазам и будто выдохнул:
— Прости... не могу больше просто смотреть на тебя.
Илона не успела ответить. Его губы мягко, почти осторожно коснулись её. Сначала — едва ощутимо, как будто он всё ещё просил разрешения. Но через секунду — уже сильнее, увереннее, жаднее. Он притянул её ближе, и её тело отозвалось само, без команды от разума, без разрешения от чувств.
Она не думала. Не рефлексировала. Не считала, сколько ошибок совершает прямо сейчас. Она просто была женщиной, уставшей, раненой, живой. В его объятиях — впервые за долгое время — она позволила себе раствориться.
Он подхватил её, будто невесомую, и понёс в спальню. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Все линии боли стерлись, осталась только вот эта близость — та, которую она так долго себе запрещала.
Он целовал её плечи, руки, грудь — с нежностью и голодом, как будто не мог насытиться её присутствием. А она смотрела на него, проводила пальцами по его лицу, будто запоминала всё — на случай, если снова придётся уйти.
— Ты настоящая? — прошептал он. — Или я опять только мечтаю о тебе?
— Я здесь, — выдохнула она, обхватывая его лицо. — Сейчас — здесь.
Они сливались в этом танце страсти и отчаянной любви, без остатка, без оглядки. И хоть на несколько часов — мир исчез. Были только двое. Илона и Влад. Всё, что она прятала внутри, всё, что сжимала — выплеснулось.
Она не знала, сколько длилась эта ночь. Но точно знала: ей было нужно это. И это было реально.
Пусть даже на грани предательства.
Пусть даже вопреки себе.
Пусть даже в последний раз.
...заполняла квартиру, стены, воздух — их любовью было пропитано всё. Никакие двери, никакие бетонные перекрытия не могли заглушить дыхание, стоны, шепот, звучавший этой ночью.
Им точно было не до сна, и не только им. Соседи ворочались, кто-то раздражённо включал телевизор погромче, кто-то усмехался с завистью, кто-то пытался уснуть под звуки, которые невозможно спутать ни с чем.
Илона смеялась сквозь поцелуи, когда Влад шептал с усмешкой:
— Нам с тобой точно нужна квартира в лесу. Без соседей. И без одежды.
Они не могли остановиться. Как будто годами держали всё взаперти, а теперь... всё вырвалось наружу — жадность, нежность, страсть, тоска.
И каждый раз, когда он прижимал её к себе, она забывала, что утром придётся снова стать собой. Забудет про то, что она Буряк. Что её ждал нерешённый долг. Что дело матери ещё открыто. Что её совесть ещё молчит, но не простила.
Но не этой ночью.
Этой ночью Илона принадлежала только Владу.
И он — только ей.