13
Вторник начинается с очередной грозы. Даже метеоролог с местного кабельного канала, кажется, сыт по горло такой погодой. Когда я утром смотрела новости, он с такой злостью глядел в камеру, пока читал прогноз, как будто считал своих зрителей лично ответственными за бесконечный дождь, поливающий город весь этот месяц.
К счастью, мне не нужно идти домой пешком, потому что мои занятия заканчиваются примерно в то же время, что и занятия Мэриан. Нас отпускают на час раньше, и я делаю домашнее задание в вестибюле факультета искусства и дизайна. Огромное пространство заполняют удобные диваны, и, на удивление, тут пусто. Какая-то девушка с ноутбуком расположилась на диване у окна, я, тоже с ноутбуком, сижу на диване в другом конце комнаты и в некотором подобии уединения жду подругу.
Сейчас я выполняю задание по своему самому нелюбимому предмету – производству эфирных новостей. К сожалению, я не могу специализироваться исключительно на спорте, и мои занятия включают в себя все области журналистики. На этом курсе мы должны писать материалы для телевизионных новостей в противовес печатным, и мой профессор решил, что будет забавно дать мне политическую тему. А это значит, что нужно придумать текст о последних выходках нашего президента, беспокоясь еще и о том, поддерживает ли мой профессор нынешнее правительство или осуждает. Мне ничего не известно о его политических убеждениях, но я уверена, спроси его об этом, и он разразится тирадой, что журналист всегда должен оставаться объективным. Но давайте будем реалистами. Ведь у нас всех есть личные предпочтения. Точка.
Я настрочила около пятисот слов и решаю сделать перерыв. Проверяю сообщения в телефоне, но новых нет. Натыкаюсь на имя Пэйтона в списке контактов – вчера в кофейне мы обменялись номерами телефонов, чтобы больше не пришлось общаться в «Инсте».
К горлу подкатывает ком. Что, ох что, заставило меня сказать Эду Малдеру, что Пэйтон – мой парень? Зачем я это сделала? Я пожалела о том, что солгала, сразу же, но было уже поздно. Малдер был так доволен, как будто я предложила сделать ему минет. Хотя, он, наверное, был бы еще довольнее, если бы минет ему сделал Пэйтон. Боже, у него прямо-таки стояк на этого парня.
И раз уж речь зашла о Пэйтоне, то что, что заставило меня попросить его пойти со мной? Я до сих пор озадачена и, что уж говорить, опасаюсь его намерений. Тот вечер на концерте доказал, что между нами существует некая химия. Но это не значит, что мы должны поддаться чувствам. Бога ради, он же играет за Гарвард! Это недопустимо.
На экране появляется новое сообщение, и на меня тут же накатывает невыносимая тоска. Оно от Валентина. Опять.
ВАЛЕНТИН: «Пожалуйста, Пат. Не знаю, почему ты игнорируешь меня».
Вообще-то я не игнорирую его. Я ответила на его предыдущее сообщение в воскресенье, когда вернулась домой из «Малоун». Написала ему, что сейчас буду очень занята из-за итоговых экзаменов и жизни в целом и у меня не останется времени на общение. Очевидно, мой ответ ему не понравился.
Приходит еще одно сообщение: «Позвони мне».
Дерьмо. Я знаю Вала. Если не позвоню ему, он будет написывать мне. А если я не отвечу, начнет названивать.
Подавив раздражение, я набираю его номер.
— Пат, привет! – Его облегчение кажется осязаемым. – Я так рад, что ты позвонила!
Он точно под чем-то. Я слышу это по его голосу, по легкому придыханию, которое появляется у него, когда какое-нибудь ядовитое дерьмо течет по его венам. Хорошо, что сейчас я не могу видеть его глаза. Для меня всегда было тяжелее всего видеть его глаза, когда он под кайфом. Словно я смотрела на совершенно другого человека. Валентина, в которого я была влюблена без памяти, заменили на какого-то жалкого незнакомца. И любое общение с ним – до сих пор – вытягивает из меня все силы.
Может, это делает меня плохим человеком, но теперь мне все равно. Я больше не отвечаю за него. Я не подписывалась быть его мамочкой. Для этого у него есть настоящая мама.
Но миссис Ройс вечно отсутствовала, и так продолжается до сих пор. Она юрист по корпоративному праву, а отец Вала, когда был жив, сидел дома. После его смерти миссис Ройс не стала урезать свои рабочие часы, чтобы проводить больше времени с сыном. Она продолжала надрываться на работе, не уделяя ему совершенно никакого внимания.
Его мать лишь единожды пошевелила пальцем – когда стало очевидно, что у Валентина серьезные проблемы с наркотиками, она попыталась отправить его в Вермонт. Но Вал отказался. По его словам, у него нет зависимости. Он просто любит развлекаться «то тут, то там».
— У тебя странный голос, – говорю я ему. – Ты сопишь.
— Ах, это. Я просто немного простудился.
Значит, так это сейчас называется?
— Тогда тебе лучше немного отдохнуть. – Я слышу звуки, похожие на порывы ветра. – Ты сейчас на улице?
— Я только что вышел из «Данкин Донатс». Этот дождь… безумие какое-то, да?
Я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться.
— Ты попросил меня позвонить тебе и явно не для того, чтобы поболтать о дожде. Что тебе нужно, Вал? Что происходит?
— Я просто… – В его голосе появляются нотки отчаяния. – У меня, э-э-э, сейчас туго с деньгами, Пат. На следующей неделе мне платить за аренду, и все мои сбережения уйдут на это. У меня просто ничего не останется на еду и, э-э-э, всякую хрень…
Под «всякой хренью», полагаю, он подразумевает не конфеты, и внутри меня закипает гнев.
— Ты живешь с матерью, – напоминаю я ему. – Уверена, она освободит тебя от арендной платы.
— Ей насрать на меня, – бормочет он. – Она говорит, что выставит меня из дома, если я перестану платить за аренду.
— Ну, значит, хорошо, что у тебя есть деньги, чтобы заплатить за нее. А что касается продуктов, твоя мама не даст тебе умереть с голоду.
— Пожалуйста, мне нужно-то всего пятьдесят баксов. Сотня максимум. Ну же, Пат!
Он не просит какую-то неприличную сумму, но мне все равно. Я больше не дам ему ни цента, тем более что все это пойдет не на доброе дело. К тому же у меня самой туго с деньгами. Пусть я не плачу за обучение, но у меня полно других расходов. Аренда, еда, «всякая хрень» (и это не то, что под этим подразумевает Валентин). Я кое-что накопила благодаря работе официанткой, но не стану тратить свои сбережения, чтобы помочь Валентину самоуничтожаться.
— Прости, ты знаешь, что я помогла бы тебе, если бы могла, но я сама на мели, – вру я.
— Нет, неправда, – возражает он. – Я знаю, что у тебя всегда есть немного налички, Пат. Пожалуйста. После всего того, через что мы прошли, ты не можешь просто взять и забыть обо мне. Вместе навсегда, помнишь?
— Нет, – резко отвечаю я. – Мы расстались несколько лет назад, Валентин! Мы больше не вместе.
В вестибюль влетает эхо голосов из ближайшего коридора. Я молю бога, чтобы это была Мэриан.
— Прости. – Я смягчаю тон. – Я не могу тебе помочь. Лучше поговори со своей мамой.
— Да пошла она! – рявкает он.
Я закусываю щеку.
— Мне пора. Занятия вот-вот начнутся, – снова вру я. – Но… еще созвонимся, ладно? Я перезвоню тебе, как только разберусь со своими проблемами.
Я сбрасываю звонок прежде, чем он успевает возразить.
Когда появляется Мэриан, я натягиваю улыбку и надеюсь, что она не заметит, что по дороге домой я веду себя тише, чем обычно. Она не замечает. Она может болтать хоть сама с собой, и сегодня я благодарю Бога за это. Думаю, мне нужно раз и навсегда вычеркнуть Валентина из своей жизни. Эта мысль уже не раз приходила мне в голову. Так больше не может продолжаться.
К тому времени, как Мэри высаживает меня у дома, дождь немного стихает.
— Спасибо, что подбросила, чокнутая кукла. – Я чмокаю ее в щеку.
— Люблю тебя, – кричит подруга, когда я вылезаю из машины.
Друзья, которые говорят, что любят вас, каждый раз, когда вы прощаетесь – важные друзья. Без таких в жизни никак.
Мэриан выезжает с подъездной дорожки, а я иду к своему отдельному входу, огибая дом. Несколько ступенек вниз, и я оказываюсь в своей маленькой прихожей…
Бульк!
Мои ботинки утопают в океане.
Ладно, не в океане. Но у ступенек собралось почти полметра воды.
Мне становится дурно. Мать вашу! Подвал затопило. Мою чертову квартиру затопило!
Охваченная паникой, я бросаюсь вперед и, быстро оценив масштабы ущерба, прихожу в ужас.
Ковровое покрытие, уложенное по всей площади подвала, уничтожено. Про кофейный столик тоже можно забыть. Диван и кровать тоже пришли в негодность.
Я в растерянности закусываю губу. Хорошо, что ноутбук у меня с собой. К счастью, большая часть одежды тоже уцелела. В основном она висит в шкафу на вешалках, поэтому не намокла. Этажерка для обуви у меня высокая, так что залило лишь туфли на нижней полке. А вот нижний ящик комода полон воды, но там у меня лежат только пижамы и одежда для дома, так что это не конец света. Все самое важно хранится в верхних ящиках.
Но ковры…
Мебель…
С ними все совсем плохо.
Я бреду обратно к выходу, вешаю свою сумку на крючок. Отыскав телефон, набираю номер своей домовладелицы Венди, молясь, чтобы она оказалась дома. На дорожке перед домом не было ни ее машины, ни машины Марка, но Венди обычно паркуется в гараже, так что есть шанс, что она где-то наверху.
— Патриция, привет. Я слышала, как ты вошла. На улице настоящий потоп, да?
Она дома! Слава Богу!
— Да, потоп еще какой, – бесцветным голосом говорю я. – Не знаю даже, как тебе сказать, но… подвал затопило.
— Что? – восклицает Венди.
— Угу. Думаю, тебе нужно надеть резиновые сапоги, лучше повыше, и спуститься вниз.
* * *
Два часа спустя перед нами открывается сцена из фильма ужасов. В подвале полный пипец.
Муж Венди, Марк, сразу же примчался с работы после ее звонка. Выключив электричество, чтобы избежать, ну, э-э-э, несчастного случая, мы втроем вооружились фонариками и тщательно осмотрели подвал с лестницы. Марк заверил меня, что страховка покроет замену испорченной мебели. Вода повредила слишком много вещей, и теперь их не спасти. Мне остается лишь упаковать то, что пережило Всемирный потоп.
По словам Марка в доме не был установлен водоотливной насос, потому что в Гастингсе наводнения не такое уж частое явление. Моим домовладельцам придется найти профессионала, чтобы откачать воду: ее слишком много, чтобы обойтись влажным пылесосом или шваброй. Марк прикинул, что на это им понадобится по меньшей мере неделя, а может быть, даже две. Иначе может появиться плесень.
А значит, на это время мне придется найти себе какое-то другое жилье. То есть я переезжаю к своему отцу.
Это не самый лучший вариант, но других у меня нет. Мэриан, конечно, настаивала, чтобы я перебралась к ним, но мне совсем не хочется жить под одной крышей с Майком Холлисом. Я просто не вынесу его закидонов и постоянных подкатов. Дом же должен быть безопасным, неприкосновенным местом.
Общежития я тоже не рассматриваю. У моей подруги Одри я могла бы остаться не больше, чем на пару ночей – их комендант очень строго относится к такого рода вещам. Заведующий общежитием Элайзы более снисходителен, но она живет в такой крошечной комнатке, что мне придется спать на полу в спальном мешке. И это в течение двух недель.
Так что черт с ними. По крайней мере, в доме отца у меня есть собственная комната, замок на двери и отдельная ванная. И пока эти три условия соблюдаются, я смогу потерпеть папины бзики.
Он заезжает за мной к Марку и Венди, и спустя десять минут мы оказываемся в его старом викторианском особняке. Папа тащит мой чемодан с холщовой сумкой, я несу рюкзак и сумку с ноутбуком.
— Подниму твои вещи наверх, – без особых церемоний объявляет отец и исчезает на узкой лестнице.
Спустя несколько секунд над моей головой начинают скрипеть половицы.
Мысленно ругая погоду, я расстегиваю молнию на ботинках и вешаю на крючок свое пальто. Последний месяц был каким-то кошмаром, но сейчас это уже перешло все границы. Я объявляю войну климату.
Я поднимаюсь наверх и подхожу к своей комнате в тот же момент, когда из нее выходит отец. Меня поражает, как его голова чуть не задевает косяк. Папа высокий и широкоплечий, и я слышала, что хоккейные фанатки пускают на него слюни не меньше, чем на его игроков. Но это же фууу! У меня красивый отец, но я и представить такого не могу.
— Ты в порядке? – бурчит он.
— Да, я в порядке. Просто немного не в духе.
— Ну, это понятно.
— Если честно, эти последние несколько дней были просто каким-то кошмаром! Начиная с собеседования в пятницу и заканчивая сегодняшним потопом.
— А что там со вчерашним собеседованием? Как прошло оно?
Ужасно. По крайней мере до тех пор, пока я не соврала, что Пэйтон Мурмаер мой парень. Но об этом лучше умолчать, и я отвечаю:
— Нормально, но я пока особо не обольщаюсь. Человек, который проводил его, настоящий женоненавистник.
Папа поднимает бровь.
— Да?
— Поверь мне, если меня возьмут, это будет чудо. – Я убираю со лба прядь волос. – Ладно, я вся промокла, и ноги замерзли после всех этих блужданий по подвалу. Не возражаешь, если я приму горячий душ?
— Конечно, иди.
В ванной я выкручиваю душ на полную, снимаю с себя мокрую одежду и захожу в стеклянную кабинку. Вода становится все горячее, и это почти оргазм. Мне уже надоело быть замерзшей и мокрой.
Намыливаясь, я начинаю раздумывать о своем уговоре с Пэйтоном. Может, это была ошибка? Наверняка. Нелегко согласиться на неоплачиваемую стажировку, но если я хочу набраться опыта, работая на ведущем спортивном канале да еще и во время учебного года, у меня есть лишь два варианта: «И-Эс-Пи-Эн» и «ХокиНет». И на первый попасть еще сложнее.
Я засовываю голову под струю и стою так столько, сколько можно. Но стоит мне представить, как отец отчитывает меня из-за счета за горячую воду, я быстро выключаю душ.
Завернувшись в купальный халат, я оборачиваю волосы полотенцем и, выйдя из ванной, направляюсь в свою комнату.
Папа купил этот особняк уже после моего отъезда, так что в этой комнате я никогда не чувствовала себя как дома. Вся мебель довольно простая, никаких тебе украшений. Даже покрывало на кровати без изысков – полностью белое, с такими же белыми подушками и простынями. Как в больнице. Или в психиатрической клинике. В нашем старом доме в Уэстлинне у меня была кровать с балдахином, заправленная цветастым пледом, а над изголовьем красовалась деревянная вывеска, выкрашенная блестками и гласившая: «КУКОЛКА». Папа сам смастерил ее на мой десятый день рождения.
Интересно, что стало с этой вывеской? Во рту появляется привкус горечи. Не помню, когда точно папа перестал называть меня «Куколкой». Наверное, в то время, как я стала встречаться с Валентином. И тогда пострадали не только наши с папой отношения. Восхищение талантливым хоккеистом превратилось в глубокую ненависть, которая не утихла и по сей день. Папа никогда не простит Валентина за то, что произошло, и не чувствует к нему ни грамма сострадания. «Настоящий мужчина всегда признается себе в том, что у него есть проблемы», – говорит отец.
Я расстегиваю молнию на чемодане и вытаскиваю пару теплых носков, трусики, леггинсы и свободный свитер. Папа стучит в дверь как раз в тот момент, когда я заканчиваю одеваться.
— Можно войти?
— Да, заходи.
Он открывает дверь.
— Хочешь чего-нибудь особенного на ужин?
— О, не волнуйся, – удивленно отвечаю я, – тебе не обязательно готовить.
— Даже не думал. Решил, что закажем пиццу.
Я усмехаюсь.
— Значит, ты заставляешь своих парней следовать диетам, а сам собираешься заказывать пиццу?
— Ты дома, – говорит папа, пожав плечами. – Есть что отпраздновать.
Разве? Мы обычно беседуем как два незнакомца. Между нами больше нет былого тепла. Враждебности нет тоже, но отец уже явно не тот человек, который когда-то называл меня Куколкой.
— Круто, пусть будет пицца, – отвечаю я.
Повисает тишина. Папа пристально изучает меня, ищет в моих глазах… что-то.
Почему-то у меня возникает необходимость сказать:
— Я уже совершеннолетняя.
Хотя эта фраза скорее убедит в обратном.
Отец криво усмехается.
— Мне об этом прекрасно известно.
— Я хотела сказать, что если буду жить тут неделю, это не значит, что ты можешь давать мне указы типа: «Ты живешь под моей крышей, значит, должна следовать моим правилам». Я не буду соблюдать твой комендантский час.
— А я не потерплю, чтобы ты заваливалась домой пьяной в четыре утра.
Я закатываю глаза.
— Это не в моих привычках. Но я могу вернуться домой чуть позже полуночи, засидевшись с друзьями. И мне не нужны твои лекции на эту тему.
Папа проводит рукой по короткостриженым волосам. Он носит эту почти военную стрижку столько, сколько я его помню. Ему не нравится тратить время на всякие пустяки. Например, волосы.
— Ты будешь заниматься своими делами, я своими, – заканчиваю я. – Договорились?
— Я не буду вмешиваться в твои «дела» при условии, что они не причинят вреда ни тебе, ни кому-либо еще.
У меня перехватывает горло. Ненавижу, когда он смотрит на меня вот так – он все еще видит во мне ту склонную к саморазрушению девочку, неспособную принимать здравые решения. Но я больше не та девочка. И уже давно.
Папа разворачивается.
— Скажи, когда проголодаешься, и я сделаю заказ.
Он плотно закрывает за собой дверь.
«Добро пожаловать домой», – думаю я.