24
Утро вторника. Меня сверлит взглядом какая-то тощая блондинка.
Моя подруга Одри уже должна была ждать меня в «Кофе Хат», но она опаздывает на пять минут. Может, эта блондинка за барной стойкой злится на меня из-за того, что я, будучи одна, занимаю столик на двоих? Ерунда. Она тоже одна. Зачем ей столик на двоих? Это Америка. Кто первый встал, того и тапки, подружка.
И все же я решаю отправить сообщение Одри. Кофейня уже битком, а я не могу цедить одну и ту же чашку кофе так долго, чтобы ко мне не подошел бариста и не попросил освободить столик.
Я: «Ты где? У меня пытаются отжать столик».
ОДРИ: «Все еще жду профессора».
Уф, серьезно? Она все еще в аудитории? Здание факультета журналистики в десяти минутах ходьбы от «Кофе Хат». Ее следующее сообщение подтверждает мои опасения.
ОДРИ: «Я буду как минимум минут через 15. Будешь ждать или встретимся после обеда?»
Я: «После обеда я не могу :( Занятия начинаются в час, закончатся около пяти. Может, тогда поужинаем?»
ОДРИ: «Не могу :(».
Р-р-р! Хоть мы с Одри и учимся на одной специальности, видимся мы довольно редко. Во время занятий тоже толком не пообщаться, потому что большую часть времени нам нужно придумывать какой-нибудь сюжет, а потом воспроизводить его и записывать. Свою подругу Элайзу я тоже в этом месяце почти не видела. Наверное, просто сейчас такой период. Итоговые работы и экзамены, финал хоккейного сезона, а там, не успеем мы и глазом моргнуть, как будет уже май и семестр закончится.
Я: «ОК, подожду. Соскучилась по твоей мордашке».
ОДРИ: «О, люблю тебя. Скоро увидимся».
— Патриция Хольман?
Я поднимаю голову и вижу перед собой ту самую девицу, которая пыталась взглядом прожечь во мне дыру. Выражение ее лица ничуть не изменилось. Оно такое же неприветливое, как хмурое небо за окном кофейни.
— А ты кто? – осторожно спрашиваю я.
— Я Лизи. Лизи Симонсон.
Но это имя мне ни о чем не говорит.
— Хорошо. Мы знакомы?
Ее лоб прорезает глубокая морщина, но я понятия не имею, с чего она так хмурится.
— Пэйтон не упоминал меня?
Я крепче обхватываю свою чашку с кофе.
— Ты знаешь Пэйтона?
— Да. И очень хорошо, вообще-то.
Я стараюсь сохранить невозмутимый вид. Клянусь Богом, если эта девица начнет говорить мне, что он ее парень…
Нет. Это полная хрень. Не думаю, что Пэйтон бессовестный лгун. Он сказал, что предпочитает не заводить серьезные отношения с девушками, и я сомневаюсь, что у него есть кто-то на стороне.
— Могу я присесть? – ледяным тоном спрашивает Лизи.
— Вообще-то я кое-кого жду…
Но она все равно садится.
— Составлю тебе компанию, пока этот кто-то не появится. – Лизи складывает руки на столе. – Нам нужно обсудить пару моментов.
Я откидываюсь на спинку стула, продолжая изображать непринужденность. Она нарывается на конфликт, а я всегда отвечаю на агрессию равнодушием. Так агрессор начинает злиться еще больше и выходит из себя.
— Послушай, Лизи. Без обид, но я тебя не знаю. Ты утверждаешь, что знакома с Пэйтоном, но он никогда не говорил мне про тебя.
Ее светло-карие глаза на мгновение вспыхивают.
— Так что прости меня за то, что я не доверяю незнакомой девушке, которая садится за мой столик без приглашения и смотрит на меня с такой ненавистью, как будто я придушила ее кошку.
Я скрещиваю ноги, небрежно положив руку на правую коленку.
— Я знаю Пэйтона! – резко отвечает Лизи. – Мы вместе росли в Глостере. Вместе ходили в школу. Я знаю его родителей… Лили и Рори?
А вот этого я никак не могу проверить. Пэйтон никогда не упоминал при мне имена своих родителей.
— Мы все вместе завтракали в субботу. У них дома. – На ее лице отражается самодовольство. – Мы с Пэйтоном ездили к ним на поезде.
Мой желудок неприятно скручивает.
— Я знаю его как никто другой, – заканчивает Лизи. И теперь ее лицо просто светится.
— Неужели? – растягивая гласные, произношу я.
— Да. Я знаю, что у него есть голова на плечах, и еще знаю, что он гораздо сообразительнее, чем может показаться на первый взгляд. Обычно ему невозможно запудрить мозги.
Это поведение мамы-львицы уже начинает меня раздражать.
— Ему запудрили мозги?
— Не прикидывайся дурочкой. – Ее сцепленные между собой пальцы белеют. – Я знаю, кто ты такая.
Поискала про тебя в интернете, когда он рассказал мне, что вы встречались.
Мне удается ничем не выдать своего удивления. Пэйтон рассказал этой девчонке, что мы встречались?
Лизи ухмыляется.
— Как я уже говорила, мы с Пэйтоном старые друзья. У нас нет друг от друга секретов.
Неприятное ощущение внутри усиливается. Оно напоминает горячий маленький вихрь… Ревности? Но и злости тоже, потому что… кто, черт побери, эта девица?
Я смотрю ей в глаза.
— Круто, что вы двое так близки. И если это правда, то ты уже должна знать, что мы с ним больше не видимся.
Стоит мне сказать это вслух, как меня захлестывает волной сожаления. Я скучаю по Пэйтону. Не прошло даже недели с тех пор, как я попросила его уйти, но мне это время кажется вечностью. Я все время думаю о нем, а из-за его ежедневных сообщений стало только хуже. Прочитав вчерашнее, в котором он сказал, что всегда будет рядом, если я передумаю… я чуть было не сдалась и не позвонила ему.
Но мне удается взять себя в руки, напомнив себе, что так лучше. Я не хочу себе парня, особенного того, кто через несколько коротких месяцев переедет в другую страну. Да, часть меня по-прежнему смущена тем, что произошло в моей спальне. После этого я едва могла смотреть в глаза Пэйтону. У него были места в первый ряд на шоу, в котором мой отец отчитывал меня, словно непослушное дитя.
Это было так унизительно!
— Да, мне это известно, – прерывая мои мысли, говорит Лизи. – Он сказал мне, что ты решила не продолжать ваши отношения. И можешь говорить что хочешь про Пэйтона, но его нельзя назвать циничным…
— Какое отношение ко всему этому имеет цинизм? – перебиваю я ее.
— Прямое. Потому что я циник, и я знаю, что у тебя на уме.
— Ладно. – Я уже начинаю уставать от этого разговора.
— Дочь тренера Хольмана заводит интрижку с капитаном хоккейной команды Гарварда во время матчей плей-офф. Она соблазняет его, овладевает его мыслями и бросает прямо перед важнейшей игрой сезона. И теперь он настолько подавлен, что едва может сосредоточиться на хоккее – который, кстати, всегда был единственно важной вещью в его жизни – потому что эта девушка бросила его.
Отлично. Теперь я еще и виноватой себя чувствую.
— Он подавлен?
— Да. Мои поздравления. Ты получила то, что хотела.
— Но я хотела совсем не этого!
— Ну да, конечно. – Лизи со скрежетом отодвигается на стуле. – Держись от него подальше. Мы с Пэйтоном заботились друг о друге с тех пор, как были детьми, и я не позволю какой-то хоккейной шлюшке сорвать ему сезон или отвлекать от поставленных им целей!
— Не позволишь мне? Прости, конечно, но как говорит четырехлетняя дочь моей кузины Ли, ты мне не начальница. – Я усмехаюсь. – И я уж кто-кто, но точно не хоккейная шлюшка.
— Ну да, – снова повторяет она, растягивая слова.
— О, и к твоему сведению, я никому ничего не срываю, и на этом закончим. Я не собираюсь объясняться перед тобой и обсуждать наши с Пэйтоном отношения, потому что они совершенно тебя не касаются.
Лизи с надменным видом встает со стула.
— Мне наплевать. Ты рассталась с ним. Держись от него подальше, и у нас не будет проблем.
Я улыбаюсь, показывая зубы.
— Ты закончила?
— Пока да. Хорошего дня.
Она марширует к двери, и я наблюдаю, как (предполагаемая) лучшая на всем белом свете подруга Пэйтона выходит из «Кофе Хат».
С одной стороны, я ценю, когда кто-то так яростно пытается защитить дорогого себе человека. Но мне совсем не нравятся обвинения в том, что я пытаюсь сорвать Пэйтону сезон и что наши с ним отношения были частью каких-то гнусных интриг с моей стороны.
Я не собиралась начинать встречаться с ним. Так получилось только из-за Эда Малдера и его идиотской одержимости Эдмонтоном. А что касается физической близости – что ж, так бывает, когда между двумя людьми есть химия. Такую химию трудно найти и еще труднее ей противостоять.
Ха. Я бы посмотрела, как Лизи пытается устоять перед Пэйтоном. Когда он смотрит на нее этим чувственным взглядом своих карих глаз…
И тут меня осеняет. Ведь этот разговор был не просто попыткой защитить своего друга, верно? Она влюблена в него?
Хотя это ничуть бы меня не удивило.
Когда звонит мой телефон, я почему-то жду, что это будет Пэйтон, и мой пульс ускоряется. Но на экране появляется надпись «ХокиНет», и мое сердце начинает биться еще быстрее. Наконец-то!
Я делаю вдох, чтобы успокоить нервы.
— Алло?
— Могу я поговорить с Патрицией Хольман? – спрашивает бодрый женский голос.
— Это я.
— Привет, Патриция. Это Рошель, секретарь Эда Малдера. Мистер Малдер хотел бы встретиться с вами завтра, чтобы обсудить стажировку.
— Ой, э-э-э… – Я мысленно прокручиваю свое завтрашнее расписание. Первое занятие снова начнется не раньше часа. Времени у меня будет впритык, но ничего, как-нибудь успею. – Да, но только если рано утром. У меня в час начинается семинар.
— Боюсь, утром он будет занят. – Я слышу, как Рошель что-то печатает. – Как насчет второй половины дня, ближе к вечеру? Пять тридцать подойдет?
— Думаю, у меня получится подъехать, – быстро соглашаюсь я, потому что не хочу создавать трудности.
— Отлично. Увидимся завтра.
Она кладет трубку.
В животе начинают порхать бабочки. Но где-то глубоко в моем сознании тоненький голосок просит меня не торопить события. Ведь пока не ясно, возьмут ли меня.
Но… почему я не могу надеяться? Он ведь не стал бы заставлять меня преодолевать такой долгий путь до Бостона, чтобы отклонить мою кандидатуру.
Вряд ли кто-то может быть настолько подлой мразью, верно?
* * *
— Мы решили взять кое-кого другого.
Ох. И все-таки Эд Малдер оказывается настолько подлой мразью.
Пристроившись на краешке кресла, я проглатываю обиду и, собрав волю в кулак, говорю спокойным тоном:
— На все три места?
Они искали трех стажеров.
— Да. Мы отобрали трех отличных парней. Не пойми меня неправильно, у тебя хорошие оценки, но двое из них спортсмены, и втроем они смогут привнести в нашу работу нечто уникальное.
Пенисы.
Они привнесут пенисы.
В этом нет никаких сомнений. Но я заставляю себя быть вежливой.
— Понятно. Хорошо. Что ж, спасибо за уделенное мне внимание.
Спасибо, что заставил меня проделать весь этот гребаный путь до Бостона!
Он ведь легко мог отправить мне электронное письмо, как сделал бы это любой нормальный мудак, но не-е-ет, ему нужно было доказать, что он круче всех мудаков в мире.
Я начинаю подниматься, но Малдер усмехается и поднимает руку.
— Погоди, я не только поэтому просил тебя приехать.
Моя задница снова опускается в кресло. Несмотря ни на что, во мне еще теплится крошечная искорка надежды. Может быть, он хочет предложить мне другую должность. Может, даже оплачиваемую, или…
— Я хотел пригласить вас с Пэйтоном на матч «Брюинз», который будет проходить в это воскресенье. – Он лучезарно улыбается мне, как будто я должна захлопать в ладоши от неописуемой радости. – В «Ти-Ди Гарден» у нашего канала своя отдельная ложа. О, мой брат с невесткой тоже там будут. Линдси и Карен были очень рады знакомству с вами. Вы, девочки, сможете поболтать о ваших женских делах, а мы, мальчики, будем наслаждаться матчем.
В Массачусетсе убийство является уголовно наказуемым?
«Является, как и во всех пятидесяти штатах», – напоминаю я себе.
Может, у меня получится найти себе хорошего юриста, который представит это как самозащиту? Отец Мэриан как раз адвокат. Уверена, он сможет спасти меня от смертной казни.
Бурлящий во мне гнев вот-вот выплеснется наружу. Этот говнюк заставил меня приехать в Бостон, чтобы отказать мне в стажировке и пригласить поболтать о вязании и дизайне интерьеров с его женой и невесткой, пока он сам с моим ненастоящим бойфрендом будут смотреть матч с участием моей любимой хоккейной команды.
Все-таки, наверное, хорошо, что у меня нет с собой оружия.
— Я благодарна вам за приглашение, но мне нужно спросить Пэйтона, – натянуто говорю я, надеясь, что моя злость не отражается на лице. – Я дам вам знать.
— Отлично. Надеюсь, вы все-таки сможете прийти. Моя жена не перестает восторгаться тем, какая вы идеальная пара. – Он подмигивает мне. – Но не волнуйся, это по-прежнему наш маленький секрет.
Я фальшиво улыбаюсь.
— Спасибо.
— Позволь, я провожу тебя.
— Не беспокойтесь! – Маска радости на моем лице уже еле держится. – Я знаю дорогу. Хорошего вам дня, мистер Малдер.
— Эд.
— Эд.
Моя фальшивая улыбка исчезает сразу же, как только я выхожу из его кабинета. На несгибаемых ногах я подхожу к вешалке рядом с дверью и снимаю с нее свое пальто.
— Приятно было с вами познакомиться, – говорю я Рошель.
— И мне. Удачи вам, – сочувственно отвечает она.
Я выхожу в коридор, но не хочу покидать это здание так быстро. Мне хочется пройтись по студии, взглянуть на все в последний раз. Когда я подхожу к огромному, похожему на пещеру помещению, там как раз идет съемка новостной программы. Я пробираюсь внутрь, стараясь не обращать на себя внимания, и наблюдаю, как двое обозревателей подводят итоги вчерашнего матча «Оттавы Сенаторз» и обсуждают победный гол Броди Лакруа. Один из них говорит: «Джефф побеседовал с Броди после матча. Давайте послушаем, что сказал этот новичок».
Краем глаза я замечаю какую-то бурную деятельность в аппаратной. Режиссер дает кому-то сигнал, и на экране между двумя ведущими вдруг воспроизводится видеозапись интервью. Сначала появляется противное лицо Джеффа Магнолии. Обычно именно он берет интервью у спортсменов в раздевалке после игры, и хоккеисты относятся к нему как к «своему».
Большую часть времени Магнолия лишь обменивается колкостями с игроками, нежели задает вопросы по самой игре. Однако после этого матча «Сенаторз» в беседе с начинающей звездой Броди Лакруа он вдруг становится настоящим журналистом: они не только обсуждают успех Лакруа в третьем периоде, но и его блистательную игру на протяжении всего сезона. Но Магнолия три раза упоминает о том, что родители Лакруа могли бы гордится своим сыном, и все три раза Лакруа натянуто улыбается, бормочет какую-то нелепицу и отворачивается.
Я качаю головой.
— Кретин, – шепчу я себе под нос, и в то же время низкий женский голос раздраженно произносит:
— Идиот!
Я разворачиваюсь и вижу, как в паре шагов от меня стоит Джорджия Барнс, мой кумир. Она с любопытством разглядывает меня.
— А теперь пришло время для рекламы, – объявляет зрителям один из ведущих. – После перерыва мы свяжемся с Херби Хэндлером, который сейчас находится в Нэшвилле, и услышим его прогнозы на сегодняшний матч между «Предаторз» и «Флайерз».
— Отключаемся! – рявкает оператор.
И, словно по команде, студия приходит в движение. Все носятся туда-сюда, гудят голоса.
— Кто-нибудь, поправьте свет! – жалуется один из ведущих. – Мне сейчас сетчатку выжжет!
Один из младших ассистентов тут же подскакивает, чтобы разобраться с освещением. Джорджия Барнс, снова посмотрев на меня, уходит с площадки.
Я медлю всего секунду, а потом бросаюсь вслед за ней, смущенно выкрикивая ее имя.
Она останавливается в ярко освещенном коридоре и поворачивается ко мне. На ней черная юбка в тонкую полоску, белый шелковый топ и черные туфли без каблуков. Несмотря на элегантную внешность, в ней есть что-то импульсивное.
— Простите, что отвлекаю вас, – говорю я ей. – Просто хотела сказать, что я ваша большая фанатка. И, по-моему, вы одна из самых толковых, самых грамотных журналистов в нашей стране.
Джорджия тепло улыбается.
— Спасибо, мне очень приятно. – Ее проницательный взгляд скользит по мне. – Вы здесь работаете?
Я качаю головой.
— Если честно, мне только что отказали в стажировке, которую я рассчитывала получить.
— Понятно. – Джорджия сочувственно кивает мне. – Как я слышала, конкуренция на это место была большая. – И тут ее голос звучит сухо: – Хотя ты должна быть к этому готова, в нашей среде в принципе приходится выдерживать очень жесткую конкуренцию. Особенно если ты женщина.
— Я об этом наслышана.
Она снова изучает мое лицо.
— Почему вы назвали Джеффа Магнолию кретином?
Жар приливает к моему лицу, и я надеюсь, что не покраснела.
— Э-э-э, да. Извините, что я так сказала…
— Не извиняйтесь. Но скажите мне, почему.
Я смущенно пожимаю плечом.
— Это все из-за тех вопросов, что он задавал. Неужели никто не говорил ему, что перед интервью желательно провести хотя бы маленькое исследование. Он три раза спросил Лакруа о его родителях.
— И что? – говорит Джорджия небрежным тоном, но мне кажется, что она проверяет меня.
— Мама бедного парня умерла от рака чуть меньше месяца назад, и у него был такой вид, словно он вот-вот расплачется. Магнолии следовало бы знать об этом.
— Да. Следовало бы. Но, как мы уже убедились, Джефф Магнолия кретин. – Она заговорщицки шепчет: – Я расскажу вам один секрет… кстати, как вас зовут?
— Патриция.
— Так вот, Патриция, я расскажу вам один секрет. Магнолия – это правило, а не исключение. Если вы когда-нибудь станете работать в нашей сфере, будьте готовы изо дня в день иметь дело с такими кретинами. Или еще хуже, с хамами-сексистами, которые каждую минуту каждого дня будут твердить, что тебе здесь не место, потому что у тебя есть вагина.
Я равнодушно улыбаюсь.
— По-моему, именно с этим я сегодня и столкнулась.
Выражение ее лица смягчается.
— Мне очень жаль. Могу сказать лишь одно: не позволяй одному отказу, одной двери, захлопнувшейся прямо перед твоим носом, остановить тебя. Продолжай откликаться на вакансии всех телеканалов, кабельных станций – везде. – Джорджия подмигивает мне. – Не все хотят вывести нас из игры, и грядут перемены. Пусть медленно, но, обещаю тебе, скоро все поменяется.
Меня охватывает чуть ли не благоговейный страх, когда Джорджия сжимает на прощание мою руку и уходит. Я верю, что она права, что все меняется. Но мне бы хотелось, чтобы этот процесс немного ускорился. Прошли целые десятилетия, прежде чем женщинам-репортерам было позволено брать интервью у спортсменов в раздевалке. Журналистке из «Спортс Иллюстрейтед» пришлось даже подавать в суд, который, наконец, постановил, что запрет женщинам-журналистам проводить интервью в раздевалке нарушает четырнадцатую поправку.
Но изменив законы, мы не можем изменить социальные установки. «И-Эс-Пи-Эн» уже сделали шаг навстречу, нанимая все больше женщин на должности редакторов и обозревателей. Но меня просто выбешивает то, что женщины в спортивной журналистике продолжают сталкиваться с враждебностью и секситским поведением, хотя они просто пытаются делать свою работу – точно так же, как и их коллеги-мужчины.
— Патриция! Привет! – Миша, помощник режиссера, с которым я познакомилась на прошлой неделе, встречает меня у лифта. – Ты вернулась!
— Вернулась, – криво усмехаюсь я.
— Похоже, за хорошими новостями?
— К несчастью, нет. Мистер Малдер попросил меня приехать сюда, чтобы сказать в лицо, что я им не подхожу.
— Ой, прости. Хреново. – Он качает головой, явно разочарованный. – Я был бы рад работать с тобой.
— Да ладно. Уверена, новые стажеры – отличные ребята.
— Может быть. Но как по мне, Малдер многое потерял, не взяв тебя.
— Можешь смело сказать ему об этом. – Когда двери лифта открываются, я касаюсь его руки. – Приятно было познакомиться, Миша.
— Приятно было познакомиться, Патриция.
Стоит мне оказаться одной в лифте, как моя улыбка тут же исчезает. На глаза наворачиваются слезы, но я приказываю себе не плакать. Нельзя плакать. Это всего лишь стажировка. Уверена, что летом смогу найти работенку на какой-нибудь местной теле- или радиостанции, а осенью снова попробую подать заявку в «ХокиНет», а может даже, отыщется местечко и получше. Это еще не конец света.
Но, черт подери, как же сильно мне хотелось пройти именно эту стажировку!
Дрожащими пальцами я вытаскиваю из сумки телефон. Нужно вызвать такси, чтобы доехать до вокзала. Но тут я вспоминаю о вчерашнем сообщении Пэйтона, в котором он уговаривал меня позвонить ему.
Я закусываю губу.
Звонить ему, наверное, ужасная идея.
Но я все равно это делаю.
* * *
— Вау! Ты снова со мной разговариваешь, – говорит мне Пэйтон, когда мы встречаемся двадцать минут спустя. – И чем я это заслужил?
Но я сейчас в таком подавленном состоянии, что даже не могу придумать никакого саркастического ответа.
— Меня не взяли на стажировку, – бесцветным голосом говорю я. – Малдер выбрал трех парней с пенисами.
— Вместо того, чтобы взять парней без пенисов? – Пэйтон улыбается, но тут же становится серьезным. – Прости, красотка. Хреново, что ж.
Он тянется, чтобы коснуться меня, но, передумав, опускает руку.
Мы стоим на ступеньках перед главным входом в хоккейный центр Брайт-Ландри, и это кажется мне неслыханным кощунством. Слава богу, поблизости нет никого из его команды. Когда я позвонила ему, он собирался посмотреть записи игры, хотя тренировки уже давно закончились. Вот это самоотдача! Но как бы я ни восхищалась его преданностью делу, это означало, что мне придется встретиться с ним в центре, а не у него дома. Хотя дома было бы гораздо предпочтительнее.
Мало того, небеса, видимо, решили подлить масла в огонь и подстроиться под мое настроение, потому что в этот самый момент начинается ужасный ливень. Пасмурно и холодно было весь день, но вдруг небо становится черным, дождь начинает лить как из ведра, и мы за секунду промокаем до нитки.
— Пойдем внутрь, – говорит Пэйтон, крепко схватив меня за руку.
Мы влетаем в здание, и я морщусь от вида вымпелов и вставленных в рамки темно-красных хоккейных свитеров.
— А если нас кто-нибудь увидит? – убирая со лба мокрые волосы, шепчу я.
— Они просто нас увидят. Что такого? Мы же просто разговариваем.
— Я чувствую себя голой. Мы слишком выделяемся, – ворчу я. Пэйтон закатывает глаза.
— Ладно. Пойдем в медиазал. Туда нельзя посторонним, и я там один.
Я иду за ним по коридору, взглядом поедая его. Мы виделись меньше недели назад, но почему-то я забыла, какой он высокий и красивый. Встретившись со мной, Пэйтон не обнял меня, не поцеловал. Я тоже не обняла его, не поцеловала. А теперь жалею об этом.
Когда мы входим в навороченный медиазал, примерно такой же, как у нас в Брайаре, я расстегиваю свою кожаную куртку и вешаю ее на спинку ближайшего стула. Потом плюхаюсь на другой и угрюмо выпячиваю подбородок.
— Я правда хотела пройти эту стажировку.
— Я знаю. – Пэйтон садится на стул рядом и вытягивает перед собой свои неимоверно длинные ноги. – Но, знаешь, что ни делается, все к лучшему. Даже если бы Малдер не был твоим прямым руководителем, тебе все равно пришлось бы взаимодействовать с ним. А хуже этого парня нет никого.
— И то правда. – Я вдруг замечаю застывшую картинку на экране. Это Хантер Дэвенпорт, наклонившийся перед шайбой в момент вбрасывания. – Шпионим, значит?
— Я не шпионю, я пытаюсь быть внимательным. И не говори мне, что твои парни сейчас не заняты тем же самым.
— Ну, я не собираюсь раскрывать тебе секреты Брайара, так что ничего у меня не выспрашивай.
Он бросает на меня короткий взгляд, на его словно выточенном из мрамора лице застыло серьезное выражение.
— Тогда зачем ты пришла?
— В смысле?
— Твоя кузина живет в Бостоне. И наверное, здесь у тебя есть и другие друзья.
— И что?
— Тогда почему первым, кому ты позвонила, узнав плохие новости, был я?
Я встречаюсь с ним взглядом.
— Ты не знаешь, кому я позвонила первым. Может, они просто не брали трубку.
— Ты звонила кому-то еще? – вежливым тоном спрашивает Пэйтон.
— Нет, – признаюсь я, и мой ответ заставляет меня задуматься – действительно, почему я позвонила ему? Мы сходили на пару свиданий, несколько раз разговаривали по телефону, пару раз развлеклись. После такого Пэйтон вряд ли обязан утешать меня в трудные минуты. У меня есть отличная команда поддержки – те же Мэриан, Одри, Элайза. Почему я не обратилась к кому-то из них?
— Почему я? – не отступает Пэйтон.
Я устало вздыхаю.
— Не знаю.
— Нет, знаешь. – Он тихо усмехается. – Я тебе нравлюсь.
— Ты мне не нравишься.
— Нет, нравлюсь. Поэтому ты выставила меня из своего дома на прошлой неделе.
— Нет, я выставила тебя, потому что мой отец стоял за дверью, пока мы развлекались в позе «шестьдесят девять».
Пэйтон рычит.
— Тебе обязательно нужно было упоминать об этом?
— О чем? О моем отце?
— Нет, о том, чем мы занимались. – В его глазах появляется плотоядный блеск. – Теперь у меня стояк.
— По-моему, у тебя все время стояк, – ворчу я в ответ.
— Иди сюда и проверь эту теорию. – Он хлопает себя по коленям и игриво водит бровями.
Я не могу удержаться от смеха.
— Какую еще теорию? Ты сам только что признался в том, что у тебя стояк.
Пэйтон скрещивает лодыжки и несколько секунд рассматривает свои «конверсы».
— Ладно. Значит, ты утверждаешь, что выставила меня, потому что твой отец почти поймал нас.
— Угу.
Но это не совсем правда. Я заставила его уйти, потому что не хотела, чтобы он видел меня уязвимой. Я позволила ему увидеть, как сильно хочу его, как сильно он заводит меня. Я позволила ему услышать этот унизительный разговор с отцом, когда он отчитывал меня, словно маленького ребенка, и обвинял в том, что я ходячая катастрофа.
Я не хочу чтобы кто-то еще, тем более парень, когда-нибудь считал меня такой, какой считает отец.
Я чувствую на себе взгляд Пэйтона.
— Что?
— Я тебе не верю. – Его голос погрубел. – Чего ты боишься? Что такого случится, если мы и дальше будем продолжать видеться?
— Я ничего не боюсь. Я просто не вижу в этом смысла. Это ни к чему не приведет.
— Значит, ты проводишь время только с теми парнями, отношения с которыми к чему-то приведут?
— Нет.
— Иди сюда.
Я оказываюсь у него на коленях, и нельзя не заметить выпуклость на его джинсах. Я смиренно вздыхаю и усаживаюсь удобнее, оседлав его. Его член упирается в меня, и это так приятно, что я не могу удержаться от того, чтобы не качнуть бедрами.
Он издает хриплый стон. Одна его ладонь скользит к моей пояснице, в то время как вторая двигается вверх и запутывается в моих волосах.
Вопреки здравому смыслу, я опускаю голову. Мой язык касается его губ, и он приоткрывает их для меня. Я постанываю, когда наши языки встречаются. На вкус он как мятная жвачка, а его губы такие мягкие и теплые. Я обхватываю руками его шею, тая в исходящем от него жаре.
— От твоих поцелуев у меня встает, – шепчет он.
— У тебя встал еще до того, как я тебя поцеловала.
— Да, но потому что я думал о том, как ты целуешь меня.
Я смеюсь, немного задыхаясь.
— Ты…
Мой голос тонет в раскатах грома. Верхний свет, мигнув, гаснет и снова вспыхивает.
Темные брови Пэйтона удивленно поднимаются.
— Черт, ни фига себе!
Я поглаживаю пушистые волоски на его затылке.
— Ой, Пэйти, неужели испугался?
— Я просто в ужасе, – шепчет он.
Наши губы снова встречаются, и как раз в тот самый момент, когда лампы опять мигают и гаснут.
Нас окутывает темнота. Но вместо того, чтобы вскочить в панике, мы начинаем целоваться с еще большей страстью. Руки Пэйтона забираются под мой свитер. Он поднимает тонкую ткань, чтобы добраться до лифчика, но вместо того, чтобы расстегнуть застежку, Пэйтон просто стягивает его вниз, обнажая мою грудь. Он втягивает сосок глубоко в рот, и по моему телу прокатывается непроизвольная дрожь.
Он сжимает в руках мои груди, продолжая ласкать сосок до тех пор, пока он не становится похож на твердый шарик. Я издаю стон, слишком громкий для того места, в котором мы находимся.
Пэйтон захватывает ртом второй сосок и принимается ласкать его с такой же страстью. Потом приподнимает бедра и трется об меня. Боже. Этот парень. Я так хочу его, и это настоящее безумие.
В комнате еще темно, но только я начинаю привыкать к этому, как флуоресцентные лампы снова вспыхивают.
Пэйтон поднимает голову, и горящими глазами смотрит на мою грудь.
— Такая чертовски красивая.
Застонав, он обхватывает ладонями мои груди и прижимается к ним.
И именно в этот момент в комнату входит Педерсен.