Глава 2 (13)
Мы приехали быстро, мотоцикл едва успел остановиться, как я уже спрыгнула и побежала к дому. Сердце колотилось, а в груди нарастала тревога. "Не может быть... Неужели я опоздала?"
Из окна второго этажа уже вырывался дым — густой, серый, зловещий. Он клубился, словно предупреждение, словно насмешка над моей попыткой всё изменить. Я рванула к входу, не обращая внимания на рабочих. По лестнице двое мужчин спускали тяжёлый стол, и я, не думая, пролезла под ним, врываясь внутрь.
Ким Тэ Сон, не отставая, бросился за мной.
Распахнув двери, я застыла на месте. В коридоре, окутанном дымом, мой брат в панике выносил на руках мою лучшую подругу — Хен Джу. Её лицо было бледным, глаза закрыты, тело безжизненно обмякло в его руках.
– Хен Джу! – закричала я, но голос прозвучал глухо, как будто его поглотил дым.
Запах гари был повсюду. Он въедался в кожу, в волосы, в лёгкие. Дышать становилось всё труднее. Я прикрыла рот рукой, но это не помогало. Плита и всё, что находилось рядом, уже полыхало. Огонь жадно пожирал кухню, языки пламени лизали стены, потолок начинал чернеть.
Я бросила рюкзак, схватила со стола графин с водой и вылила его на пламя. Но это было как капля в океане. Огонь только взревел громче. Я схватила небольшой коврик, начала сбивать пламя, но оно не унималось.
– Это опасно! – Тэ Сон схватил меня за плечи, оттащил чуть дальше. Его лицо было напряжённым, глаза — полными решимости. – Не надо, отойди!
Он снял с себя кожаный пиджак и, не раздумывая, начал делать то же самое — пытаться сбить огонь. Пламя трещало, жар становился невыносимым. Горло жгло, появился сухой кашель, глаза слезились. Воздуха становилось всё меньше, каждый вдох был как глоток пыли.
И вдруг — Тэ Сон заметил огнетушитель. Он бросился к нему, сорвал с крепления, и с резким шипением белая пена начала покрывать огонь. Пламя отступало, медленно, но уверенно. Я стояла, прижав руку к груди, наблюдая, как он борется с огнём, как будто с самим страхом.
"Мы успели. Мы здесь."
Но внутри всё ещё дрожало.
Когда огонь окончательно угас, и в воздухе остался только запах гари, расплавленного пластика и влажной пены, я медленно опустилась на колени. Колени тут же промокли — пол был мокрым, покрытым чёрными разводами, следами борьбы, но уже не опасным. Вода смешалась с пеплом, образуя грязные лужицы, в которых отражались остатки света. Всё вокруг казалось выжженным, но живым.
Мои пальцы нащупали что-то твёрдое среди обломков. Я осторожно вытянула рамку, обожжённую по краям, но всё ещё целую. Смахнула с неё пепел, копоть, и увидела знакомые лица — мама и папа, улыбающиеся, как будто ничего не случилось. Их глаза на фотографии смотрели прямо на меня, с той самой теплотой, которую я боялась потерять.
Я прижала снимок к груди, чувствуя, как он дрожит вместе с моим сердцем. Кашлянула — горло саднило от дыма, лёгкие всё ещё боролись с последствиями. Но на губах появилась облегчённая улыбка. Я спасла то, что было важно. Я справилась.
– У меня получилось, – прошептала я, почти не веря, что это правда. Слова прозвучали тихо, но в них было всё — страх, надежда, победа.
Тэ Сон подошёл, поставил огнетушитель в угол, вытер лоб рукавом. Его лицо было усталым, покрытым сажей, но спокойным. Он молча смотрел на меня, не задавая лишних вопросов. В его взгляде было уважение — и что-то ещё, неуловимое.
В этот момент в комнату ворвалась мама. Её глаза расширились от ужаса, она схватилась за сердце и подскочила ко мне.
– Что такое, случился пожар? Как так? – голос её дрожал, но руки были крепкими, когда она обняла меня.
Я посмотрела на её ладонь, на целую, невредимую кожу, и ещё сильнее обрадовалась. Всё обошлось. Мама не пострадала. Дом — хоть и обожжённый — всё ещё стоял.
На улице солнце било в глаза, ослепляющее, как будто само не верило, что всё закончилось. Я вышла, вдохнула свежий воздух, и повернулась к Тэ Сону, который уже сидел на своём мотоцикле, готовый уехать.
– Спасибо тебе за всё. Я изменила судьбу.
Он усмехнулся, поправляя перчатки:
– Скажешь тоже, судьбу.
– Не переживай, Соль с тобой расплатится, – сказала я, с лёгкой улыбкой.
– Это очередной фокус, чтобы мне понравиться? – спросил он, глядя на меня во все глаза. – Не старайся.
– Да брось ты. Поезжай.
Я провела пальцами по волосам — они были пыльные, в пепле, спутанные. Прочесала их, пытаясь придать хоть немного порядка. И тут заметила, что он смотрит на меня пристально.
– Что? – спросила я, чувствуя, как щеки начинают гореть.
– Ты... – он указал пальцем на щеку, – вся испачкалась.
– Где?
– Вот тут, – он показал на своей щеке, чуть выше скулы.
Я потерла щеку тыльной стороной ладони.
– Всё?
Он хмыкнул, кивнув.
– Ничего нет, красотка.
От его комплимента стало тепло на душе. Я улыбнулась, но не дала ему повода думать, что это сработало.
– Хах, ловелас. У тебя все красотки.
Он лишь усмехнулся, завёл мотор, но не уехал сразу. А я стояла, с фотографией в руках, с пеплом в волосах, и с ощущением, что всё только начинается.
Сон Дже
Меня знобило. Тело ломило, как будто каждая мышца протестовала против движения. Я лежал на диване, укутанный в тонкое одеяло, которое не спасало от внутреннего холода. Таблетка, которую я принял час назад, не помогала. Сон не приходил — только тяжесть в груди и пустота в голове.
Входная дверь скрипнула, и я сразу узнал шаги. Они были тяжёлые, размеренные, с характерным ритмом. Это был отец. Я не мог подняться, чтобы встретить его, не мог даже притвориться бодрым. Он вошёл, немного постоял, осматривая комнату, затем сел на низкий столик рядом с диваном.
– В школу не пошёл. Чего ты весь день здесь лежишь? – спросил он, не глядя на меня.
Я сонно открыл глаза, взглянул на его спину, и с усилием приподнялся.
– Папа... – голос был хриплым, почти беззвучным.
xxx
Мы оказались в ближайшем ресторанчике. Место было простым, почти пустым. Отец налил себе соджу, и я понял — разговор будет тяжёлым.
– И почему ты так долго держал это в секрете? – начал он, глядя на рюмку. – Разве кто-то будет тебя ругать? Будет злиться из-за операции, скажи?!
Я молчал. Он уже знал, почему я отказался лететь в Австралию. Знал, что я больше не могу бороться. Ни с телом, ни с собой.
– Господи, болван мой. Думаешь, ты уже взрослый, раз перерос отца? – усмехнулся он, но в голосе была горечь. – Если тебе плохо, надо сразу говорить! Теперь я чувствую за собой вину.
– Извини... – прошептал я, опуская взгляд. Стыдно было смотреть ему в глаза.
Он налил ещё одну рюмку, и на этот раз выпил её залпом. В его глазах блестели слёзы. Мне стало невыносимо. Хотелось просто заплакать, быть слабым, быть сыном, а не спортсменом, не героем.
– А я ведь ничего не знал. Такое застолье устроил... – его голос дрожал.
Глаза наполнились влагой, но слёзы не скатывались. Они будто застряли, как и всё внутри меня.
– Доктор сказал, состояние плохое. Да... – добавил он, почти шёпотом.
Мы сидели в тишине. Я впервые почувствовал угрызение совести. Всегда старался радовать его, быть тем, кем он гордится. А теперь... всё казалось разрушенным.
– Надо скорее начинать лечиться! – вдруг выпалил он, словно это было решение, которое спасёт всё.
И вот тогда слеза всё-таки скатилась. Я быстро стёр её, будто ничего не было. Но внутри — всё было.
– Хочешь руки лишиться? – резко добавил он, и я вздрогнул.
Зря она скатилась. Я не в состоянии их сдерживать. Не сегодня.
– В понедельник пойдём в больницу. Назначим дату. Разберёмся с твоим плечом, – продолжал он, не замечая, как я сжимаюсь от этих слов.
Опять больницы. Опять реабилитации. Опять надежда. И снова — разочарование.
Я не ответил. Просто сидел, глядя в рюмку, как будто в ней можно было найти выход. Но выхода не было. Только боль. И отец — рядом. Не идеальный, но всё же рядом.
– Решим с твоим плечом, а потом решай сам, будешь реабилитироваться или уйдешь, – сказал он, будто давая мне право на выбор, которого раньше не было.
Слова застревали в горле. Слёзы снова подступали, и я едва выдавил:
– Извини...
Всхлип. Мокрые глаза. Я не мог скрыть это. Папа смотрел на меня, и в его взгляде было всё — тревога, вина, любовь, которую он не умел выражать словами.
– Щенок... Он ещё извиняется, – пробормотал он, и его голос дрогнул.
Он провёл ладонью по моим щекам, осторожно, как будто боялся сломать меня ещё сильнее. Это прикосновение было неожиданным. Тёплым. Настоящим.
– Сон Дже... – сказал он, а потом убрал руку. – Рука не поднимается...
Я глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля.
– Да, я расслабился. Тряпкой стал...
– Я чуть не прикончил тебя прямо здесь, – усмехнулся со слезами он, но в голосе была боль. – Сидел бы тихо, а ты такое говоришь, что у меня всё внутри сжимается.
Он потянулся за бутылкой, но я аккуратно перехватил её и налил сам. Маленький жест, но он будто разрядил напряжение между нами.
– Я вернул ту кассету. Бери себе что хочешь и смотри спокойно. Ты спрятал кассету, а мне пришлось заплатить за неё 11 долларов.
Я замер. Кассета. Та самая. Для взрослых. Я тогда случайно прихватил её, не понимая, что это. А он... он всё понял.
– Нет, пап, я...
– А ты у нас, оказывается, любишь молчать. Как тебе фильм, понравился?
– Не смотрел я его! – воскликнул я, почти в панике.
– Болбес, – усмехнулся он, и впервые за весь вечер мы оба чуть не рассмеялись.
В этой неловкой шутке было что-то важное. Он не просто ругал меня — он пытался вернуть нас туда, где мы могли говорить, смеяться, быть собой. Пусть даже через кассету, через соджу, через боль.
И в этот момент я понял: он не идеален. Я тоже. Но мы оба стараемся. И, может быть, этого уже достаточно.
Больница при университете Ху Сан
Им Соль
– Операция прошла успешно... – голос врача был ровным, почти безэмоциональным, как будто он произносил не судьбу, а статистику.
Сон Дже лежал на больничной койке, бледный, с перебинтованной рукой. Его глаза были открыты, но взгляд — отстранённый. Он слушал, но не слышал. Я видела это.
– Но надостная и подлопаточные мышцы почти полностью разорваны, – продолжал врач. – Составная губа повреждена.
– Подождите, доктор, – встал отец Сон Дже, его голос дрожал, но он пытался держаться.
– То есть плечо полностью деформировалось, – подтвердил врач, не глядя в глаза.
Я стояла в коридоре, и каждое слово врача било по сердцу, как молот. Слёзы текли по щекам, и я не пыталась их остановить. Это был приговор. Не просто диагноз — приговор мечте, жизни, надежде.
– К сожалению, как доктор, я не могу гарантировать вам дальнейшую карьеру. Мне очень жаль.
Врач и медсестры вышли из палаты, оставив за собой тишину, которая давила сильнее, чем любые слова. Я вытирала слёзы ладонями, но они не прекращались. Как будто душа плакала через кожу.
Я села на стул в зале ожидания. Пространство вокруг было белым, стерильным, холодным. Люди проходили мимо, кто-то говорил по телефону, кто-то ждал своих близких. А я — просто сидела. И внутри всё разрывалось.
Мне было так больно, что эту боль не передать словами.
Сон Дже... милый мой. За что тебе такие страдания? Я так старалась уберечь тебя. Боролась с судьбой, с временем, с собой. Отговаривала тебя от перегрузок, утешала, старалась быть рядом в самые трудные минуты. Я верила, что если я буду рядом — всё будет хорошо.
А в итоге — всё так. Всё, как было предрешено. Как будто мои усилия были просто каплей в океане, который всё равно поглотил нас.
Я сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони. Хотелось закричать, но голос застрял в горле. Хотелось обнять его, но я боялась, что он сломается. Или я.
Почему именно он? Почему именно так?
Не знала, что делать дальше. Но знала одно — я не уйду. Даже если он больше не сможет плавать. Даже если он оттолкнёт меня. Я останусь. Потому что любовь — это не только радость. Это и боль. И верность. Даже когда всё рушится.
Сон Дже
Я вышел из палаты, чтобы хоть немного развеяться. Воздух в больничной комнате был тяжёлым — не от лекарств, а от мыслей. Плечо тянуло, но не так сильно, как душу. Я шёл медленно, опираясь на стойку с капельницей, словно она была единственной поддержкой, которая у меня осталась.
И тут я услышал всхлипы.
Им Соль сидела на скамейке у окна, сгорбившись, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Её плечи дрожали, а лицо было спрятано в ладонях. Никто не обращал внимания — ни прохожие, ни медсестры. Только я.
Почему ты плачешь?
Это же я больше не смогу заниматься плаванием. Это моя мечта разрушена. Это моё тело не выдержало.
Но ты... ты плачешь так, будто всё это случилось с тобой.
Я хотел подойти, сказать что-то, но не смог. Просто стоят, наблюдая, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Пэк Ин Хек, наш общий знакомый и мой лучший друг, появился неожиданно, как всегда. Он расставил на столике контейнеры с фруктами, и мы оба ахнули — столько всего, будто это был праздник. Он протянул мне баночку в виде пасхального яйца, внутри — белые конфеты, аккуратно уложенные, как жемчужины.
Я долго стоял возле двери своей палаты, надеясь, что Им Соль появится, и я поблагодарю её. Медсестры проходили мимо, кто-то заглядывал, кто-то улыбался. Но не она.
Не дождавшись, я вернулся в палату. Отец уже что-то с удовольствием ел, сидя на краю кровати. В палате было ещё четверо пациентов, и они радостно держали в руках кексики.
– Спасибо, вкусно! – сказали они, улыбаясь.
Папа показал один из кексиков. На нём была наклейка:
"Вылечите нашего Сон Джэ."
– Твоя фанатка принесла, – сказал он, откусывая. – Очень вкусно.
Имя, которое я так ждал услышать. Им Соль.
Я не раздумывал. Вскочил, почти забыв о боли, и выбежал в коридор. Он был пуст. Только свет от ламп, только тишина. Ни её шагов, ни её голоса.
Я стоял, глядя в конец коридора, как будто она могла появиться из-за угла. Но она не появилась.
Почему ты ушла, Соль? Почему не осталась?
Я вернулся в палату, сжимая в руке кекс с наклейкой. И вдруг понял — даже если она ушла, она была рядом. В каждом кексе, в каждой конфете, в каждом взгляде, который я не успел поймать.