Желание (3 часть)

Гпава V

«…ИБО КРЕПКА, КАК СМЕРТЬ, ЛЮБОВЬ»

«Утро. Ты выходишь из мастерской Макса. Видок у тебя не очень причесанный…» — услуж­ливо подсказывало мне сознание.

«Зашла за отверткой?» — выдвинула я свою версию происходящего.

«Чтобы мозги подкрутить?»

«Он меня заливает».

«Не подойдет. В мастерской нет ванны, че­рез край которой что-то может политься».

«Да он вообще живет в подвале!» — возрази­ла я сама себе.

«Тем более», — согласилось сознание, заняв место в партере. Ему было интересно, как я выкручусь. Мне и самой интересно.

— Тебя проводить? — первым подал голос Макс.

Все-таки у него реакция лучше, чем у нас с Пашкой, вместе взятых. Мы еще не успели ничего сообразить, а он уже предложил свою вер­сию моего спасения. Умница. Но мне такой вариант не подойдет.

— Хорошая картинка, — фыркнул Колосов. Мог бы и помолчать! Его не спрашивали.

— Не надо провожать, — я не отрывая глаза смотрела на Пашку.

Макс кивнул и скрылся за дверью мастерской. Значит, задержись я в мастерской минут на пять («Надо ещё немного подождать»), встреча с Колосовым бы не состоялась. Вот почему я чувствую вампиров и не чувствую Пашку? Уже пора на него как-то реагировать по-особенному.

— Художник… — я снова подняла глаза к надписи.

— Ерунда, — Пашка одним движением зачеркнул мою фамилию, оставив многозначное вамп.

Я прикоснулась к стене, надо было как-то объяснить Пашке свое появление, да и от него хорошо бы послушать парочку версий происходящего. Все-таки две недели не виделись.

Он стоял под надписью и смотрел на меня. Высокий, лохматый, осунувшееся лицо, дикий нос, обветренные губы, хмурые глаза, в уголках собрались лучики-морщинки. Взгляд настороженный, словно он оценивал ситуацию, взвешивал  свои шансы получить от меня по шее сразу или немного погодя. Я заговорила первая.

— Что ты так смотришь?

— Смотреть на красивых девушек всегда приятно, — медленно, словно читая неподготовленный текст пьесы, произнес Пашка.

— Засчитывается за комплимент, — кивну­ла я.

— Ты правда очень красивая, — упрямо по­вторил Колосов.

— Думаешь, поможет? — кивнула я на стену.

— Пока придумываются другие методы, сойдет и это, — процедил Пашка. Лицо его начало медленно краснеть. С румянцем он все больше и больше походил на себя прежнего, весельчака и болтуна. — Сегодня тренировка. Пойдешь?

Он как будто специально обходил тему мое­го внезапного появления из мастерской вместе с Максом. Слишком все однозначно, так что и го­ворить не о чем?

— Мне кажется, — вздохнула я, — что в от­крытом бою против тебя мне уже не выстоять.

—  Засчитывается за комплимент, — подхва­тил мои слова Колосов. — Но я не настолько хорош, как некоторые.

— Не забывай, мы живем в цивилизованной стране. Я надеюсь, ты не притащил с собой саблю и не собираешься никому рубить голову?

— Где, как не в цивилизованной стране, этим заниматься? — Пашка кивнул. То ли на дверь, намекая, что ночью между нами с Максом что-то произошло, то ли на меня, как типичного представителя цивилизации.

— Не страдай фигней. Я болею, мне сейчас не до тренировок.

— Вижу, как ты болеешь!

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. Макс был рядом. Я его чувствовала. Готова поспорить, что стоит за дверью. Положил ладонь на косяк. Слушает. Страдает. Если такое поня­тие к нему применимо. Или просто ждет, когда мы закончим говорить, чтобы выйти и таки про­водить меня до квартиры. Ему все еще интерес­но, как я буду входить без ключей? Пускай еще немного подождет, приберется пока, чашку разбитую выбросит.

— Пойдем… — Я направилась к двери на улицу. Если мы будем во дворе, Макс вряд ли сможет нас услышать.

Пашка бросил прощальный взгляд на недо­писанную фразу, сунул баллончик в карман и потопал за мной.

На улице было сумрачно. День только-толь­ко разгорался, в небе таяли последние звезды, облаков не видно, а значит, сегодня будет сол­нечный день. Может быть, даже подогреет. По­ка же было холодно. Стылый, слежавшийся за ночь воздух с готовностью стал пробираться под куртку, ущипнул колени сквозь тонкие джин­сы — ему тоже хотелось согреться.

— Если бы не вампиры, то производство чеснока в нашей стране загнулось бы. — Пашка с совершенно серьезным лицом пнул каме­шек. — Я все магазины обошел, только в одном раздобыл. Скупил все запасы — килограмм.

— Не густо, — согласилась я, кутаясь в курт­ку. — Можно попробовать еще святую воду.

— Пробовал, не помогает. — Пашка снова пнул камешек.

— Есть на ком тренироваться? — странно, но холод меня не бодрил.

— На крысах. — Камешки кончились. Коло­сов ссутулился и встал напротив. — Я тебя дождусь.

— Я никуда не уезжаю.— Сидя на лавочке, смотреть на Колосова было неудобно, приходилось задирать голову, поэтому я изучала грязные Пашкины джинсы. Прямо перед моими глазами было пятно от ручки.

— Я их всех уничтожу!

— Вакансия Ван Хельсинга не объявлена. — На коленке джинсов имелось земляное пятно, словно их владелец недавно упал, а отряхнуться забыл.

— Разберемся своими силами, без серебря­ных пуль. — Колосов упрямо набычился.

— Кажется, ты собирался совершить нечто обратное, — напомнила я.

— С этим тоже успеется, — решил не спо­рить Пашка.

Его ответ заставил меня поднять глаза. Не то чтобы вампиром стать так уж трудно. Если по­копаться среди моих недоброжелателей, можно найти парочку милых созданий, с удовольстви­ем удовлетворивших бы желание Колосова по преображению. Он хотел стать вампиром, чтобы доказать мне, что может быть лучше Макса. Хо­тя слово «лучше» здесь не подходит. К Максу никакие сравнения не подходят. Он такой один.

— Еще, говорят, хорошо помогает приво­рот, — доложил Колосов.

— Кого к кому?

Пашка поднял руку, но, не дотянувшись до моей головы, опустил ее.

— Любой колдун может сделать, чтобы ты в меня влюбилась.

И кто же у нас такой умный, что советы раздает? Я с опаской следила за его движе­ниями. Вот только пускай попробует что-нибудь у меня взять. Тоже колдун нашелся! — Шел бы ты в школу.

— Ходят слухи, что ты уже половину экзаме­нов сдала экстерном. — Колосов обрушивал на меня с высоты своего роста всю печаль и тоску что накопилась у него на душе. — Он тебя уво­зит?

Половину экзаменов? По-честному? Обманщик!

— Будешь висеть над душой, уеду, не дожи­даясь последних экзаменов.

— Гурьева, ты хоть представляешь, что дела­ешь?

— Я не виновата, что Жанну д'Арк со­жгли. — Теперь я смотрела на стоптанные Паш­кины ботинки. Грязные, давно не чищенные. Тоже мне, кавалер! — Мои люди были на подхо­де, но не успели. А Джордано Бруно сам оказал­ся дураком. Гумилев и Мандельштам не на моей совести.

Пашка отвернулся.

— Порой мне кажется, что тебя подмени­ли, — сообщил он кустам напротив. — Раньше ты была другой.

— По народным поверьям, девушку, выхо­дящую замуж, оплакивали как умершую.

— Ты собралась замуж?

— Дурак!

Как еше ему объяснить, что влюбленный че­ловек похож на невлюбленного, как пенек на зеленую березку?

— Ты тоже раньше шутки лучше понимал, — вздохнула я. Запищала подъездная дверь, и во двор вы­шел папа. Мой милый, добрый, спокойный па­па. Повышенной эмоциональностью я пошла в маму, не в папу. Увидев его, я подпрыгнула на лавке. Сначала от страха, что придется как-то объяснять свое утреннее сидение во дворе, а по­том от радости — можно наконец прервать этот ненужный разговор. И уже в-третьих, я поняла, что спасена еще и по другому поводу. Папа по­смотрел на меня, сунул руку в карман.

— Хлеб кончился, — сообщил он. — И к чаю надо что-нибудь купить.

— А работа?

— У меня обед, — на пальце у папы болта­лись ключи. — Чайник поставь.

Чайник у Макса. Так же как и моя разбитая чашка.

— Здравствуй, Павел, — кивнул папа Коло­сову.

— Поставлю обязательно! — заторопилась я, перебивая папу, боясь, как бы он не зазвал Колосова к нам домой на пряники. — А ты, Пашка, иди. Еs кlingelt! note 8

— Чего? — напрягся Колосов. Наверное, его предки были партизанами в Брянских лесах — на мой вариант немецкой речи он среагировал как-то странно.

— Потом поговорим, мне лекарство пить пора. — Я зажала ключи в кулаке. Острые бо­родки приятно укололи ладонь.

— Значит, на тренировку не пойдешь? — с упрямством, достойным осла, повторил Колосов. — Или твой тебя никуда не пускает?

Я направилась к подъезду. С Пашкой все понятно. Он теперь может часами оскорблять меня, доказывая, какой я стала отвратительной. Для него любой мой поступок будет плох, пока я с Максом. И сделать тут я ничего не могу.

Или могу? Из подручных средств есть толь­ко сабля, которой я с удовольствием настучала бы по упрямой Пашкиной башке. Но сил у меня на такой подвиг нет.

Я поднялась к лифтам. Было тихо. И сердце мое молчало. Макс ушел? Обиделся? Ладно, потом.

Ключи с какой-то особенной восторженно­стью крякнули в замке. Словно лишний раз подчеркивали свою нужность. А может, они вовсе и не нужны были. Не выйди папа, я бы постояла на улице и вернулась к Максу. К его большой радости.

Квартира встретила меня знакомыми шоро­хами, запахами, поскрипыванием пола, бормо­танием телевизора за стенкой, в соседской квар­тире.

— Белка! — в первую очередь позвала я. Ес­ли я крысу не покормлю, Маркелова меня сама съест. — Зверь!

Вроде где-то зашуршали газетой. Что-то щелк­нуло, словно выключился закипевший чайник.

Чайник?

— Крыса, ты где?

В моей комнате было прибрано, постель заправлена, тапочки аккуратно стояли около сто­ла. Стопка учебников, Леркины тетрадки…

— Белла!

Шуршание повторилось. Я заглянула на кух­ню. По полу мне навстречу двигалась газета. Уве­ренно так топала, перебирая маленькими кры­сиными лапками.

— Чик-трак, домик отрывается… — подняла я шуршащую бумагу за топорщившийся край. Крыса на мгновение повернула ко мне острую мордочку, дернула усиками и бросилась под стол. — Одичала за день, что ли? — полезла я следом за ней. Но далеко не ушла — перед мои­ми глазами мелькнуло что-то знакомое. Я мед­ленно подняла голову. Рыбки, белые. Одна плы­вет в одну сторону по синему фону, другая в об­ратную. Чашка стояла на столе. Я схватила ее в руки. Ни щелочки, ни зазоринки. Целая. Не склеенная. Только из магазина — внутри болта­ются бумажные чешуйки.

Успел.

Я коснулась чайника. Он был горячий. Как будто только что вскипел.

Наверное, я должна была разозлиться. Меня опять провели как маленькую. Но я могла толь­ко улыбаться. Макс неподражаем!

Даже Белка вылезла из-под стола и с любо­пытством стала смотреть, кто это тут смеется.

— Да, зверь, — притянула я к себе крысу, — вот так и живем. Ты чашки ешь? — Крыса по­нюхала блестящий фарфор и отвернулась. — Значит, будем тебя кормить другим.

Я взяла мохнатое тельце в руку. Пора отдавать Белкухозяйке. А то с моим режимом кры­ска исхудает. Спокойно болеть мне теперь не да­дут.

Пока Белла грызла свои семечки, я вымыла чашку, заварила чай и села на кухне ждать папу. От недавнего приступа осталась только слабость и она позволяла мне немного побыть на кухне.

За окном на подоконнике таял снег. С крыши капало вставшее солнце принялось за свою работу. С козырька над окном натекла со­сулька, теперь она медленно истончалась, отра­жая на стену изломанный свет солнца.

Белка возилась на полу. Было тихо. Тело привычно ломило, оно звало меня поваляться в постели. Уходить с кухни не хотелось. В комнате мне бы пришлось либо снова спать, либо откры­вать учебники. И то и другое сейчас виделось какой-то бессмыслицей. Что толку учиться, ес­ли твоя жизнь зависит от кого-то другого?

«Антон…» — мысленно произнесла я, вспо­миная крупного веселого парня с рыжими непо­корными вихрами. Компьютерный гений, чи­хающий при появлении вампиров. Я не хоте­ла ему вредить. Мне просто надо было отвлечь Смотрителей, чтобы увести Макса подальше. Белка очень кстати попалась под руку.

И что же теперь? Сами Смотрители навер­няка знают, как ему помочь. Аркан из «нехоро­ших» предзнаменований строился постепенно. Неприятности скапливались вокруг меня в тот день маленьким ураганом, но я, как могла, гаси­ла их «обратными» знаками. «Добрая» Катрин подлила масла в огонь, разбив зеркало и доведя количество гостей в тот вечер до тринадцати. Я подбросила Антону крысу, вестницу зла, про­водницу из мира живых в мир мертвых. Тоже не душевный символ. Аркан замкнулся на Антоне. И если на вампира он действует весьма специ­фически — тот теряет свои качества, ненадолго становится уязвимым для Смотрителей, то человек… А что происходит с человеком? Он становится хроническим неудачником? И выле­чив насморк, тут же заболевает ангиной? Но ведь все можно исправить: собрать вокруг Анто­на хорошие приметы — на удачу, на здоровье, от сглаза, в конце концов. Только этого никто не делает. Почему? Может, не догадываются?

Первым моим желанием было позвонить Олегу и рассказать о своем открытии. Но вместо того, чтобы пойти в комнату за телефоном, я от­крыла холодильник и достала сыр. Вот чего мне не хватало — куска сыра. Под него я всегда хо­рошо думаю. А еще мне нужна чашка кофе. Я отодвинула заварник, щедро, через край, на­сыпала коричневый порошок, плеснула кипят­ка. Знакомый кисловато-горький запах поплыл по кухне. Макс непременно сделает замечание, что я ем одну гадость. Он унюхает запах кофе даже через три часа. Может быть, растворимый кофе и не очень полезен, зато кофе с молоком, то есть с сыром — в самый раз.

Значит, Антона они не лечат специально. Может быть, даже для того, чтобы держать меня на коротком поводке, все время знать, где я и что делаю.

Я дернулась, чуть не опрокинув чашку. Что было бы, если бы Макс не стал останавливаться и вчера в мастерской произошло все то, о чем мы потом говорили? Неужели в Москве об этом тут же узнали? Какой ужас! С силой я провела ладонями по плечам, словно этим движением могла освободиться от невидимой ниточки, свя­зывающей меня с Москвой.

Подло и мерзко! Как они могли? Захотелось немедленно стереть, снять с себя заразу. И я шагнула под душ. Воду сделала пого­рячее и стала ожесточенно тереть себя мочал­кой. Сильно за спину руки завести не получа­лось, поэтому я с особым усилием терла живот и плечи. Спину потом старательно оттерла поло­тенцем. Побрила ноги, подстригла ногти, про­следила, чтобы ничего не осталось, все сбежало в сливное отверстие. Любителям сглазов и наго­воров нечем будет воспользоваться! Потом в чистое. На какое-то время мне показалось, что никакой болезни нет, но стоило переступить по­рог ванной, как все вернулось обратно. Я с тру­дом подавила в себе желание повернуть по ко­ридору направо и в комнате упасть на кровать. Пошла налево, на звук льющейся воды.

На столе лежали вафельный торт, пачка мас­ла, батон хлеба, сыр, упаковка овсяного пече­нья. Я очень люблю своего папу. За то… за то, что он нормальный. И никогда не лезет в мои дела. Сейчас он сделает себе несколько бутер­бродов с колбасой и сыром и либо уйдет в ком­нату к телевизору, либо останется на кухне чи­тать газету. Толстый кусок белого хлеба, щедрая порция масла, колбаса свисает с боков бутерброда, приличный ломтик сыра мой папа умеет и любит жить. Ему мои страдания не толь­ко непонятны, но и непредставимы. Он живет в удовольствие. Я же старалась удовольствие в своей жизни разрушить. Вот такие у меня ма­ниакальные способности.

— Ты уже попила кофе? — быстро глянул в мою сторону папа. — Я тебе налил чай.

Ну, кто еще мог так поступить? Не предло­жение, не приказ — угощайся, и все тут!

Я села к столу, покосилась на газету. Белка прогрызла дырку прямо посередине. Значит, па­па пойдет смотреть телевизор, читать ему нечего.

— Здесь ничего важного не было? — развер­нула я лист.

— Теперь уже нет, — выразительно посмот­рел на меня папа. — Но в следующий раз корми крысу до того, как она отправится на охоту. Ма­ма будет недовольна, если очередная Лариска съест ее тапочки.

— Ее зовут Изабелла, — обиделась я за гос­тью, — и она очень извиняется. К тому же Белка съела только рекламу и пару статей.

На глаза бросилось что-то знакомое. Какое-то слово, на которое я не обратила внимания, но теперь оно как бы стояло перед глазами, но я не в силах была его вспомнить. А потому снова уткнулась в газету. Белка на полу тревожно забега­ла, запищала, просясь на руки, словно дитя.

— Сейчас, сейчас… — пробормотала я. Что же там было за слово?

Белка укусила меня за ногу. Вот ведь зараза! Я отпихнула от себя крысу, и та, крутанувшись разок своим хвостом, устремилась в коридор. Куда может бежать зверь? Пойдет устраивать сидячую забастовку? Каску забыла прихватить, стучать об пол будет нечем.

— Пап, а ты не покупал другую газету? — Спросила я, еще не понимая, что хочу услышать от отца.

Проводник между миром живых и мертвых… Зверь, нарушивший аркан… Чувствовать могут только те, кто умеет это делать…

Цокот коготков стих. Либо крыса добралась до ковра в комнате родителей, либо…

Я выглянула в прихожую. Хорошо, что мы подарили Маркеловой белую крысу. Если бы она была темная, постоянно терялась бы. А так зверек-альбинос на темном папином пальто смотрелся как неудачно поставленная заплатка. — Белка, меняешь хозяина? Мой вопрос зверька не остановил. Крыска ловко ползла к карману, из которого торчала га­зета. Я подождала, когда она вонзит зубы в пе­риодическое издание, и только потом взяла их обоих в руки. Белла снова пыталась искромсать рекламу.

— С тобой может быть солидарна вся стра­на — рекламу любят только рекламодатели. Крыса больно укусила меня за ладонь, отвоевы­вая лакомый кусочек. — Эй, верну Маркеловой, она посадит тебя на сухой паек из туалетной бу­маги! — припугнула я Белку. Но угроза не подействовала. Пришлось ее засовывать в перчатку. Пока она прогрызет жесткую кожу, можно будет разобраться с газетой.

— Папа! Почему крысы не любят рекламу? Потому что их заявки никогда не печатают?

Отец оторвался от газеты — он все же пы­тался читать то, что ему щедро оставила хвоста­тая вредительница.

— Они читать не умеют, а от рекламы вкус­но пахнет, — пожал плечами папа.

— От рекламы вкусно пахнет, если в нее за­ворачивали колбасу. Лично я никогда не любила запах типографской краски. В нем есть что-то тяжелое. Чтобы лишний раз в том убедиться, я ткнулась носом в газету и прямо перед собой увидела крупное слово: «СГЛАЗ».

«Сниму сглаз, порчу, наведу приворот…»

Я окинула взглядом весь столбец. «Целительница Тамара», «Ясновидящая Софья», «Кол­дун третьей категории Иван»…

Половина из всего, что здесь написано, ко­нечно же, бред. Ничего они не могут, только деньги трясти. Но ведь с чего-то все у них нача­лось? Они что-то почувствовали, что-то увидели…

Я провела рукой по странице, ладонью сни­мая налет черной типографской краски.

«Ведьма из Воронежа. Делаю все!»  Не то. «100% помощь без греха».  Это они о чем? «Ведьма Василиса. Сделаю все на 200%».  Ого, ставки рас­тут! Выполним и перевыполним план! Пяти­летку в три года, вместо одного мужа сразу два. Один так, второй на всякий случай. Если Пашка позвонил по одному из названных телефонов, я его закопаю под запасом тренировочных сабель. «Наталья. Гадаю. Предсказываю. Помогу».  Кому — еще вопрос… «Настоящая ясновидящая денег не берет! Рассказывать ничего не надо — помощь и результат сразу».  Похоже на старый анекдот — «Гусары с женщин денег не берут. Они сами им дают». Двусмысленно.

Не то, все не то! Люди, которые чувствуют… Не обязательно Смотрители. Маги, например. Те, что живут по закону земли, которые знают травки. Вот кто сможет снять замкнутый аркан! Одна примета перебивается другой.

— С Максимом поругались? — Папа кивнул на колонку «магов».

— Наоборот.

Я все разглаживала и разглаживала надку­шенную газету. Не только Смотрители обладают силой и знают приметы. Смотрители — ученые от города, приметы по книжкам изучают. А есть те, кто приметы замечает, кто знает особенность каждой вещи, каждого дерева, каждого кустика. И имя им… колдуны?

Я поежилась. Конечно, настоящий колдун рекламу давать не будет. Ни к чему. Если надо, к нему и так придут. И денег он не возьмет — че­ловек сам заплатит свою цену.

Я с удвоенной силой принялась мучить газе­ту, так что она порвалась.

Ой! Не крыса — так я. Не судьба папе нор­мально почитать. Я пригляделась к тому месту, что так старательно грызла Белла. Здесь тоже было объявление по колдовству, но оно было изгрызено в лапшу. Проводник… Уж не это ли объявление не понравилось хвостатой бестии?

— Папа, у тебя случайно третьей газеты нет? — без всякой надежды спросила я.

Третьей газеты не было. Но я уже знала, где и что искать. И даже догадывалась, у кого спрашивать.

Время близилось к двенадцати, мне опять хотелось спать. В коридоре на полу валялась перчатка. Палец был разорван. Значит, я двигаюсь в правильном направлении.

Я набрала номер Маркеловой.

— Болеешь? — с тоской спросила меня готка.

— Умираю, — бодро сообщила я. Хотя бод­рости во мне было — до кровати дойти. — Кры­су свою забери. Она у меня всю кожгалантерею съела.

— Корми, корми, — с явной радостью в го­лосе напутствовала меня Лерка. — Дневник мой у тебя?

— Не читала, — сразу ответила я на предпо­лагаемый вопрос.

— Врешь! — Вообще Лерка была мирным человеком, вот только последнее время что-то у нее с головой сталось.

— Приходи, проверишь, — щедро предло­жила я.

— И как же я проверю? — усомнилась Маркелова.

По отпечаткам пальцев и тайно забытым волоскам. Любая дактилоскопия даст тебе от­вет…

Лерка натужно засопела. Я тяжело оперлась о тумбочку, на которой стоял телефон. Опять мне плохо. Хотелось позвать Макса, чтобы он пришел и сделал так, чтобы болезнь ушла насовсем.

— Топай ко мне, пока я не уснула, — стала я зазывать подругу. — А то в бессознательном со­стоянии я за себя не отвечаю. Может, чего и прочитаю не то.

—  Я тебе прочитаю! — слишком громко и жизнерадостно воскликнула Лерка. Фиговый из нее гот получается. — Жди.

Жду. А что мне остается? Я доползла до кро­вати. Болезнь сродни любви — незаметно зара­жаешься, а потом всеми силами начинаешь от нее лечиться. И почему любовь так не вписыва­ется в наш правильно-математический прагма­тичный мир? Ни школа, ни родители, ни друзья рядом с любовью ужиться не могут. И этот вы­бор… Постоянный, мучительный выбор между и между. Эта мука, эта боль — она постоянно тя­нула меня к Максу. Хотелось его видеть каждую секунду, чувствовать, что он рядом…

В душе защемило, дышать стало тяжело. Мне показалось, что я стою на обрыве и смотрю вниз. Голова кружится, в груди щекочет так сладко и одновременно так неприятно, и паль­цы на ногах щемит, и ноги становятся как дере­вянные. И понятно, что надо отойти, перевести дух, но я все смотрю и смотрю вниз, до дурноты. И вместе с этим приходит осознание, что лю­бовь — настоящая любовь, а значит, и моя — всегда будет трагедией. Сладко-щемящей траге­дией с тайной надеждой на счастливый конец.

Но в том-то и крылась величайшая тайна, что ответа на вопросы о любви нет, как нет конца нашим отношениям с Максом. Чем все у нас может закончиться? Свадьбой? Детьми? Но это не исход любви. Это все природное, необходи­мое, житейско-бытовое, во что превращают лю­бовь умные взрослые люди, которым надо как-то жить, на что-то кормиться, у которых есть свои тщеславные устремления. Жизненные удоб­ства, расчеты, компромиссы не могут соседство­вать с любовью. И какая же я дура, что все еще цепляюсь за такие глупости, как кто где спал и где проснулся! С любовью это не имеет ничего общего. Просто отголосок старой жизни, та шку­ра, что уже слезла со змеи, но еще цепляется за ее хвост отжившими чешуйками.

От таких мыслей, от того, что меня вдруг пе­реполнила любовь, сердце заболело. Дыхание пе­рехватило. И все то глупое и наносное, все те не­нужные слова, что я все еще придумывала, стали от меня уходить. Не надо бороться за любовь. Лю­бовь — данность. Именно это мне каждый раз пытается объяснить Макс, а я все не понимаю. Я все еще требую каких-то доказательств. А их нет и быть не может. Любовь не выражается в предме­тах и расстояниях. Что бы теперь ни происходило, где бы я ни была, все не имеет значения, потому что у меня теперь есть моя Вселенная, наполнен­ная любовью, свой истинный смысл, рядом с ко­торым вековые знания — ничто.

И как бы подтверждая мои слова, до сих пор мирно стоящая стопка учебников вдруг опроки­нулась. Белая тень мелькнула по ковролину.

А в груди все сжималась и сжималась как-то невидимая частичка меня. Было больно и радостно.

Я стояла над обрывом, чувствуя неприятные мурашки, и понимала, что счастлива. Счастлива сейчас и навсегда. И что бы ни произошло дальше со мной и с Максом, я сохраню в себе свое чувство любви— чувство вечного восторга пе­ред жизнью и перед этим даром, весь смысл которого умещается в такое короткое слово.

Глава VI

СБОРЫ В ДОРОГУ, КОТОРОЙ НЕ БУДЕТ

Сон был черный, непроглядный. Вырыва­лась я из него с трудом. Он держал меня в своих мертвых объятиях, все шептал, чтобы я не шеве­лилась. Но назойливая птичка стучала в стекло теребила мои волосы, заставляла вспоминать, о чем-то думать. Двигаться.

Глаза открывать не хотелось, но пришлось.

В комнате еще было светло, солнечный свет сместился в дальний правый угол окна, но тело свое я еще не чувствовала. Оно спало, запрещая мне брать его под свою команду.

Звонок в дверь пропел снова. Сердце в груди шарахнулось, заставив меня глубоко вдохнуть и закашляться. Я повернулась на бок, пытаясь со­образить, что происходит. Птичья трель повто­рилась, раздраженно, настойчиво. А когда она смолкла, казалось, книги, стол, стул и брошенная на его спинку кофта продолжают звенеть, будить, теребить.

Не успела смолкнуть эта перекличка, дал о себе знать сотовый телефон, и стало понятно: нет, мне не спрятаться и в черноту сна уже не вернуться, придется вставать.

Не чувствуя под собой ног, держась за сте­ны, я добрела до прихожей, тяжело опустилась на стул. В дверь шарахнули чем-то тяжелым. Бу­дем надеяться, что бьются головой. Не так будет обидно за последствия, потом можно говорить, что к делу подошли с умом.

Я дотянулась до замка. Дверь распахнулась.

На пороге стояла Маркелова в знавшем луч­шие времена длинном черном пальто и черном шарфе, обмотанном вокруг горла, в армейских ботинках, в черной короткой юбке и черных колготах. Вид ее был сумрачен. Как всегда. Ей шло.

— Спишь, что ли?

Лерка пошла в комнату без лишних предло­жений. Белка предательницей метнулась к но­гам хозяйки. Ладно, ладно, попросит она у меня новенькую перчатку… Дам ей резиновую, для мытья полов.

— Сплю! — еле кивнула я. Теперь надо было как-то перенести свое тело из прихожей обратно на кровать, что в моем состоянии — задача поч­ти невыполнимая.

— А то я стучу, стучу… — Маркелова окину­ла взглядом комнату, нашла свои тетрадки. Ин­тересно, кого она ждала у меня увидеть? Нет, не интересно. Совсем не интересно.

— Ты встречалась с Максом? — Вопрос вы­рвался сам собой. И я поняла, что меня все это время тревожило — профиль на полях. Он по­явился не просто так.

— Сегодня — нет, — не задумываясь, отве­тила Лерка. Она была поглощена перелистыва­нием своего дневника. Очевидно, пыталась най­ти отпечатки пальцев или другие доказательства его нетронутости.

— А когда — да? Я откинулась на стену, чувствуя, как внутри развязывается тугой узел, как перестает болеть душа, как медленно и уверенно начинает сту­чать сердце.

— Ну, он пару раз подходил ко мне… — все еще не обращая внимания на то, что говорит, пробормотала Маркелова и замолчала.

Смешно получается. Шел как-то Макс ут­ром в булочную за свежим хлебом и пряниками, ни о чем плохом не думал, а тут навстречу ему Маркелова с багетом под мышкой. Сначала они о прогнозе на урожай на будущий год поговори­ли, потом об изменении климата и озоновых дырах, о перспективах экономического разви­тия нашей страны, затем обсудили качество об­служивания в магазинах. И так увлеклись, что Маркелова в душевном порыве написала порт­рет Макса на полях своей тетрадки. А ведь Макс мог не только сделать так, что его проход по улице остался бы незаметным, но и стереть из Леркиной памяти встречу, чтобы никакое под­сознание не подкинуло ей идею писать портрет прекрасного незнакомца. Насколько я успела узнать любимого, случайностей он не допускает. Бывали у него только плохо просчитанные на­меренности. Но тут явно не такой вариант.

— Что хотел? — спросила я как можно без­различней.

Кого обманываю? Я и в нормальном-то со­стоянии актриса никакая, а сейчас и подавно. Я прошла в комнату, начала переодеваться. Джинсы, блузка. Еще бы расчесать волосы, со сна они немного спутались. Носки не находи­лись.

— Ты же все прочитала. — Лерка стукнула тетрадью о ладонь.

О, сейчас она была хороша! Черные, от недавней покраски еще тяжело-ров­ные волосы обрамляют узкое бледное лицо, пух­лые искусанные губы, синеватые полукружья под темными глазами.

— Я не читаю чужих дневников. — Сказала и тут же пожалела, что проявила повышенную сентиментальность. Стало вдруг любопытно — что же у нее там написано? Ведь известно, не искушай вора — не оставляй сумки без присмот­ра. То бишь не путай дневники с тетрадками…

— Врешь! — выпалила расстроенная Марке­лова. Настроение в «минус» у нее скачет гораздо легче, чем в «плюс».

— А я ревную! — сразу обозначила я пози­ции.

— Тогда и спрашивай у него. — Маркелова сгребла остальные тетрадки.

Когда-то именно Лерка заметила, что в Мак­се есть нечто необычное. Все видели только его неожиданную для наших мест красоту. Но красота — еще не событие. Красивых людей много. Макс же, сам того не замечая, создавал вокруг себя определенную атмосферу, и то, что в нем есть несомненная загадка, Лерка ощутила пер­вая. Правда, как истинный гот все списала на мир тьмы, поэтому и стала твердить, что он если не вампир, то что-то близкое к тому. И не ошиб­лась. А не потому ли Маркелова снова ударилась в готство, что в Максе есть печать тьмы — сущ­ности, с которой ему все время приходится бо­роться? Он с ней пару раз поговорил, Лерка вспомнила молодость и снова отправилась в па­рикмахерскую перекрашиваться.

— Всегда интересно послушать обе версии. — Я не знала, как задержать Лерку, по всему выхо­дило, она собиралась уйти.

— Не жадничай.

— В смысле?

— У вас любовь-морковь, ведь так? — Мар­келова резко повернулась ко мне, встав против света. Сейчас она выглядела истинно демониче­ским существом — темная, без лица, рассержен­ная, сквозь разметавшиеся пряди волосы проби­вается солнечный свет. — Что же ты боишься? Как будто ему и поговорить ни с кем нельзя. Он же тебе наверняка разрешает встречаться с Колосовым? И не клацает зубами от ревности?

— При чем тут это?

— А при том, что спрашивал меня Максим именно о Павлентии. Что он да как? Не заглядывает ли к нам в тусовку? Не слышно ли что про Дракона? И не надо ли ему помочь?

Странная параллель. Никакой связи между Пашкой и Драконом я не видела. Единственное — однажды Дракон попытался стать вампи­ром, а закончилось все тем, что его увезли в боль­ницу с нервным срывом. И был он тогда маркеловским парнем. Что у них сейчас, не знаю. Месяц уже прошел, срок большой. За месяц ре­волюции случаются и войны.

— И что Колосов? — Судьба Дракона меня не заботила. Отдаленно я слышала, что у него все хорошо: взял в своем ПТУ академический отпуск по здоровью и отсиживается теперь дома. Такой же судьбы Пашке я бы не хотела.

— Откуда я знаю? Я за ним не слежу. — Лер­ка сдавалась. И свет уже не так пробивался сквозь ее волосы, и темноты в лице стало мень­ше, и голос подобрел. — Сам дурак! Нашел в ко­го влюбиться.

— Ты тоже нашла себе предмет увлечения, который уже занят, — напомнила я. То, что Маркелова неровно дышит к Максу, было понятно. Тем же объяснялось, что она так зачастила ко мне.

— Вечная на Земле только смерть, остальное преходяще, — отмахнулась Маркелова, подхватывая прыгающую около ее ног Беллу — зверек никак не мог вскарабкаться по высоким глад­ким ботинкам хозяйки.

— Ворожить будешь? — вспомнила я слова Пашки.

— Там посмотрим, — многозначительно отве­тила Маркелова. — Силы зла на нашей стороне.

— Вот уж без сомнения, — согласилась я. — Нашла специалиста?

— Есть один чел, Мельником зовут. Говорят, что угодно может сделать. Надо только вещь того человека при себе иметь. У тебя тут ничего от Макса не завалялось?

— Сама у него попроси. Он тебе не отка­жет. — Во мне начало просыпаться раздраже­ние — Маркелова считает, что со мной можно так просто говорить на подобные темы? С чего вдруг? Я могу и разозлиться. Если захочу. Но по­ка мне ничего не хотелось. — И что там с Мель­ником? — напомнила я.

— Тебе-то зачем? — насторожилась Лерка.

— Буду Колосова отваживать, — соврала я. — Слов он не понимает, придется насильно.

— А что, ты к нему никак? — с сочувствием спросила Маркелова.

— Никак, — призналась я. Вот потянуло ме­ня вдруг на откровенность. — Не то, понима­ешь, совершенно не то. Я когда на него смотрю, словно заранее вижу все, что будет с ним даль­ше — школа, институт, мелочные разборки, бес­конечные обсуждения за спиной… Это уже не любовь, а какая-то привычка, обязательность, привязанность. Как угодно назови.

— Как будто с Максом не то же самое. Все они одинаковые, — по-бабски, с тоской, произ­несла Лерка, словно прожила уже не одну жизнь и все знает.

— Нет. С ним каждый день как впервые, ка­ждый день по новой. И нет никакой определенности, никакого завтра. Только сегодня.

— Чего-то ты путаешь. — Лерка сделала шаг к двери. Мои слова ей не нравились. — Вы рас­стаетесь?

— Наоборот! Мне каждый раз интересно, что еще нового я в нем увижу, узнаю. Это какое-то вечное движение вперед.

— Но жить-то вы вместе будете? — скати­лась на привычную тему Маркелова.

— Не знаю, — пожала я плечами.

— Ну, замуж-то он тебя звал? Как у вас все будет-то? — Лерка, кажется, сама уже не понимала, что спрашивала. — Он тебя куда-нибудь увезет? Откуда он к нам приехал?

— Понятия не имею. — Я отвела глаза. — Что будет, то будет. Наверное, через год мы бу­дем знать больше, чем сейчас.

— Столько хороших слов только о покойни­ках говорят, — расстроенно буркнула Маркело­ва. — Ты давай выздоравливай!

Ее упоминание о покойниках заставило ме­ня вздрогнуть. Интересно, вампиры икают, ко­гда о них вспоминают? Я взволнованно потерла ладони. Когда Макс думает обо мне, что я долж­на испытывать?

В дверь позвонили. Маркелова с готовно­стью побежала в прихожую — ее саму начал тяготить наш разговор.

Мой гость ее заметно обрадовал. Она приш­ла не зря. Чего искала, того и добилась.

Кажется, говорили обо мне. Макс в черном свитере под горло, в черных элегантных брюках дудочкой и тонких черных перчатках легко перешагнул порог, неся большую сумку. Он и правда решил меня багажом отправить в Москву?

Я услышала, как Лерка недовольно провор­чала: «Кое-кого помянешь, он и появится».

— Не поминай имя дьявола к вечеру, когда силы зла выходят на свободу. — Макс очень хорошо услышал, что сказала Маркелова.

Лерка бросила на него быстрый взгляд. В нем было все — и удивление, и раздражение. А глав­ное — радость. Радость встречи. Эх, пересекусь я еще с Леркой на узенькой дорожке, все космы пообрываю!

— Уезжаешь? — Маркелова наконец пере­стала пялиться на Макса и взглянула на сумку.

Я подняла глаза на любимого. Всегда прият­но наблюдать, как люди выкручиваются из довольно сложной ситуации.

— Да, мы решили с Машей куда-нибудь съез­дить отдохнуть.

Не попал. Я месяц назад вернулась из Египта.

— Но она болеет, — закономерно удивилась Лерка.

Макс посмотрел на меня. В ответ я улыбну­лась. Наша игра взглядов была великолепна.

— А ты, Маркелова, хочешь вместо меня по­ехать? — не выдержала я первая.

Лерка скользнула по мне взглядом, затем, на несколько секунд дольше, чем надо, задержала его на Максе и вышла. «Один ноль» в ее пользу.

— Эй, а Мельника вашего где искать? — ри­нулась я следом.

— У Колосова спроси, — донеслось до меня сквозь быстро удаляющийся топот.

— Мельник? — вопросительно посмотрел на меня Макс, когда я вернулась в квартиру.

— А ты у Маркеловой поинтересуйся, ехидно отозвалась я. — Догони и спроси. Вот ра­да будет… Далеко собрался? — кивнула я на сум­ку. Никогда не видела, чтобы Макс путешество­вал с вещами.

— Уезжаешь ты, — произнес он голосом, не допускающим возражений.

— Опять был в Москве? — После прогулки за дверь мне стало зябко, поэтому я с удовольствием закуталась в одеяло, дотащившись до кро­вати.

— Это уже не нужно. — Макс внес сумку в комнату, свистнул, открывая, молнией, распахнул ее голодный зев, опустил на пол около кро­вати и начал медленно, по пальчику, снимать перчатки. — Собирай вещи.

— От кого бежим? — Я сильнее поджала под себя ноги. На ближайшее время у меня были другие планы.

— Ты едешь в Москву, встречаешься с Оле­гом и договариваешься, чтобы Смотрители тебя освободили.

— А ты представляешь, что будет, как только я появлюсь в Москве? — Я еще пыталась улыбаться. Пожалуй, я бы простила Максу его стран­ные разговоры с Маркеловой, но только не жела­ние отправить меня в столицу. — Да они румбу танцевать от восторга начнут, едва я у них ока­жусь! Я же для них враг более страшный, чем ты.

— Список танцев вы утвердите с ними по­том. — На мои шутки Макс не реагировал. — Ты им поставишь условие: они освобождают в обмен на Катрин.

— Ты что, с ума сошел? — Я невольно вы прямилась. Может, от перенапряжения у меня и правда что-то с головой произошло? Минут пять не подышал, кислорода не хватило — вот вам и необратимый процесс.

— Если ты не сделаешь это первая, Катрин тебя опередит.

— В смысле?

—Спасая свою шкуру, Катрин сдаст тебя Смотрителям.

Голова опять начала болеть. Я сжала виски пальцами, пытаясь остановить бешеный ток крови. В ушах зашумело, в темени родилась тупая беспрестанная боль — точно кто-то надавил на него мягкой, но сильной лапкой. Во рту пересо­хло, по телу разлилась знакомая томная слабость от которой сразу захотелось зевать. В глаза кра­дущейся походкой забралась резь — словно я очень долго смотрела на лампочку.

— Где она сейчас? -—Странно, что я еще могла связно говорить. Тяжесть в голове не да­вала ни на чем сосредоточиться.

— Сначала скрывалась, боялась, что ею зай­мется сам Эдгар. Они разговаривали. Эдгар ска­зал, что больше не будет ей покровительствовать. Теперь она мечется между своими и чужими.

Макс сел передо мной на корточки, взял за плечи. И сквозь его прохладные руки моя боль стала потихоньку уходить. Только жилка на виске все еще болезненно пульсировала.

—Нельзя тянуть. Смотрители доведут тебя до такого состояния, что тебя уже ничто не спа­сет. А с Катрин мы разберемся потом. Пойми, рано или поздно она осуществит такой вариант обмена — твоя жизнь в обмен на ее.

Долгое мгновение я обдумывала странное заявление Макса. Мне так и виделось, как мы наперегонки с Катрин несемся к столбику в чис­том поле. Кто первый коснется заветной метки, тот и победил. По факту Катрин бегает быстрее. А теперь делайте ставки, господа!

— Кому она должна ставить условие? — хри­пло поинтересовалась я. Не верилось, что Катрин примчится в Москву, отправится в штаб-квартиру Смотрителей и начнет выдвигать им ультиматумы. Типа вы меня сейчас не убьете, но зато завтра я привезу вам десять баранов, шесть отрезов ситца и холодильник. Нет, два холо­дильника. В одном холодильнике буду лежать я, во втором — моя тень.

— Маша! Я не понимаю, что тут думать?

Макс теребил меня, пытался заставить на­чать что-то делать. Но в теле вдруг появилась та­кая лень, что я не то что начинать собираться, но даже думать ни о чем не могла.

— А ты? — Какая-то мысль противным ко­маром вилась в моем мозгу, но ухватить ее ни­как не удавалось.

— Я буду тебя ждать.

В его голосе была сама убежденность.

— Врать нехорошо… — покачала я головой.

— Маша! — Наверное, если бы Макс мог, он бы в этот момент взвыл, с яростью стукнул кула­ком по стене — что там еще делают в таких случаях? Но он только чуть повысил голос. — По­зволь мне тебе помочь! Один раз. Доверься мне. Попробуй подумать не о Катрин, а о себе. Что ты обо всех беспокоишься?

— Надо же чем-то в жизни заниматься, — пробормотала я и вдруг совершенно некстати в памяти всплыла поговорка: «Перемелется — мука будет». Действительно, все ведь в конце кон­цов закончится. Может, стоит просто немного подождать?

— Я не для того искал тебя, чтобы вот так вдруг потерять, — упрямо гнул свою линию Макс. — Это тебя спасет.

— Меня спасет Красная книга.

Как же приятно запустить пальцы в его мяг­кие податливые волосы… Через меня словно электрический ток удовольствия прошел — так мне было хорошо. Почему считается, что выс­шая точка наслаждения — физическая близость? Быть рядом, видеть, касаться, чувствовать на своей коже легкое дыхание любимого, иметь воз­можность каждую секунду, каждое мгновение ощущать, что рядом твое второе «я», твоя кожа, твоя надежная стена — вот оно, истинное счастье! Макс осторожно взял меня за запястья, разво­дя руки в сторону. Взгляд его застыл. Зрачок ста­новился то больше, то меньше. Неужели он так за меня волнуется? Не я за него, что было бы понят­но. Макс для меня вся жизнь. А он — за меня. Зрачок собрался в булавочную головку, но в этой крошечной капле было силы, как в небесном кар­лике, — мегатонны, способные снести на своем пути все, чтобы дать мне возможность пройти. Я сначала склонилась к нему, а потом сооб­разила, что целоваться нам будет неудобно. Но Макс сам подался вперед, подминая меня на кровати. Поцелуй путал мысли, вливая незнако­мую еще истому в мое больное тело и голову.

— Мы с тобой обязательно уедем. Куда ска­жешь, — бормотала я расслабленно. — Хочешь, в Карелию, там скоро будет полярная ночь. Мож­но в Скандинавию, там холодные ветра и фьор­ды. Еше есть Норвегия, где ловят рыбу. Саха­лин, где сталкивается море с океаном. А в Оймя­коне самые холодные в нашей стране зимы. Мы все можем. Встанем и исчезнем. И нас никто-никто не найдет. Никогда…

Я уже не понимала, что говорю.

— Да, да, — в тон мне соглашался Макс, — уедем. Все бросим и забудем. Не было ничего, не было! Все разрешится без нас, само. Только сделай так, как я прошу, и мы уедем.

Я замолчала. Мы уже стали повторяться. И кто, скажите на милость, из нас двоих болен?

— Белла сегодня грызла газету, — сменила я тему. Макс не шевельнулся. — Два раза грызла, причем одно и то же место. Ты ведь сам гово­рил, что надо быть внимательным к деталям, вот я и попробовала. Нам не нужно ехать в Москву, не надо, чтобы Смотрители вместе с Катрин захватили еще и тебя. Нам нужен колдун.

Взгляд у Макса был такой, словно он на рас­стоянии пытался определить, насколько высока у меня температура.

— Как-то ты признался, что наша земля очень интересная, что здесь есть своя, природная сила. А кто, как не колдун, лучше всего зна­ет приметы и обычаи? Он лучше любого Смот­рителя построит аркан и разрушит его. Кого-то дар приводит в Смотрители, а кого-то…

— В колдуны? — закончил фразу за меня Макс. — Но с чего ты взяла, что…

— Газета, — перебила я его. — И крыса. На­до только найти настоящего.

— Мельник?

— Может быть. Я искала объявления, и Бел­ла два раза грызла его в одном и том же месте. Не знаю, как у вас там в Германии, но у нас в крайних случаях всегда обращаются к колдунам и знахаркам.

Макс наградил меня таким взглядом, как будто «у них там» до такой дичи не опускаются.

— Можно хотя бы попробовать, — прошеп­тала я. Как переубедить самого бесстрастного человека на свете? Может, заплакать?

— Unglaublich! Was fьr eine Dummheit! note 9

— Понимаешь, я чувствую, что здесь что-то есть, — пропустила я мимо ушей его немецкое ворчание. — Бывают такие совпадения: ты толь­ко подумал, а другой человек об этом уже гово­рит.

Макс еще посидел без движения, а потом как бы отмер, мотнул головой, словно прогоняя наваждение.

— Чего ты боишься? — прошептала я. Его быстрое дыхание щекотало мне щеку. — Я не хочу, чтобы ты снова рисковал.

Макс поднялся, пересек комнату. Его длин­ными ногами она проходилась в пять легких ша­гов. Постоял около окна. Заговорил тихо:

— Порой я думаю, что мы обязаны были встретиться, чтобы друг друга научить любить. Нет, даже не так. Чтобы ты рассказала мне о том, что такое любовь. Мне никогда не дог­нать тебя, но я буду стараться. Просто позволяй мне время от времени тоже для тебя что-то де­лать. А то получается нечестно. Ты для меня все, а я…

— Ты тоже — все! — заторопилась я.

Как же ему лучше сказать, что моя помощь всего лишь капля в море того, что дает мне он? Я только создаю трудности. Ему же приходится меня все время из них вытаскивать.

— А почему Мельник? — Макс резко отвер­нулся от окна, прерывая мой порыв нежности.

— Не знаю, — пожала я плечами. — К не­чисти ближе. Мельники всегда на отшибе жили, с лешими враждовали. Мельница от природы зависела — от ветра или от воды, а у природы свои начальники были. Чтобы быть хорошим мельником, надо все про них знать и уметь бо­роться. Вот и выходит, что лучшего имени для колдуна нет. Но были еще кузнецы, — вспомни­ла я гоголевского Вакулу.

— Складно. Макс сунул руки в карма­ны. — Я постараюсь его найти. Но если это бу­дет ошибкой, мы потеряем много времени.

— Кто бы говорил! — отмахнулась я. Очень уж не хотелось ехать в Москву. Добрыми воспо­минаниями меня этот город не наградил.

— Тогда я ненадолго тебя оставлю, — медленно произнес Макс. Правая рука шевельну­лась, выбираясь из кармана. Между белых паль­цев мелькнула черная коробочка.

Движения его были неспешные, так что я успела вообразить, что он принес обручальное кольцо, и в следующую минуту упадет на колено и будет официально просить у меня руки и сердца. Но футляр черного плюша оказался слиш­ком продолговат для кольца. Я мысленно перевела дух — все-таки голливудское кино набило мою голову достаточным количеством типичных ситуаций: по закону кинематографического жанра, сейчас должно было прозвучать предло­жение. Но мы с Максом играли в другую игру. Что ж, может, и хорошо.

— Возьми, пожалуйста. Пусть эта вещица будет знаком моего внимания к тебе. — На тон­ком пальце повисла широкого плетения цепоч­ка, на которой чуть подрагивал крестик, усы­панный темно-красными, как будто спящими камнями. Покачиваясь, крестик повернулся к умирающему солнцу, и тут же внутри каждого камешка, где-то глубоко под поверхностью, за­горелись очаровательные густо-красные ис­кры. — Пускай всегда будет с тобой. Как частич­ка меня. Когда меня не будет, он тебя защитит.

Прозвучало многозначительно. Если учесть, что это был все-таки крестик, то кто конкрет­но должен меня защищать в отсутствие люби­мого?

Я замешкалась, растерявшись такому не­ожиданному подарку.

— Тебе что-то не нравится? — Макс не по­нимал моей заминки.

— Извини, — я не знала, куда деть свои ру­ки, — я не помню, как там по нормам этикета… Девушка имеет право принимать от молодого человека столь дорогие подарки? Или нет?

— От молодого человека  — нет, — с ударе­нием на слове «человека» произнес Макс. — А от меня…

— А от тебя тем более, — попыталась я сбить торжественный тон момента. — Поэтому я беру. — Спасибо!

— Это тебе спасибо, — прошептал Макс, ос­торожно опуская крестик мне в ладонь. — Я думал, кое-что никогда не оживет. Ты многому да­ешь вторую жизнь. И не только моему сердцу.

Я потупилась. Тяжелый крестик давил на ладонь. К такому подарку придется пересмот­реть весь мой гардероб. Не наденешь же к нему джинсы или старый свитер. Как только выздо­ровею, обязательно пойду в магазин.

Макс легко коснулся губами моего лба.

— Где будешь меня ждать — здесь или в мас­терской?

Я представила сумрачную атмосферу мас­терской и замотала головой.

— Здесь. — И запоздало догадалась. — А разве сегодня я тоже могу остаться у тебя?

— И сегодня, и завтра, — категорично отве­тил Макс. — Я тебя теперь ни на секунду не отпущу. Разлука для любви, конечно, полезна, но не в нашем случае.

Улыбка сама поползла по моим губам. Я попыталась ее сдержать, но — бесполезно. Я была счастлива и не хотела свое счастье скрывать.

— Кстати, можешь у Колосова спросить про Мельника. Он его вроде как уже нашел, — подсказана я.

Макс бросил на меня прощальный взгляд и исчез за дверью. Щелкнул, закрываясь, замок.

Ушел…

Я чувствовала это по тому, что сердце мед­ленно успокаивалось, глубже и размеренней становилось дыхание. Я совершенно не стыдилась своего счастья, потому что оно, в конце концов, должно было меня посетить. Это было правиль­но. Это было хорошо.

С удовольствием откинулась на подушку, почувствовала ее прохладу, и снова улыбка по­ползла по губам. Я, может быть, и засмеялась бы, если бы у меня хватило сил.

Но все же легкий смешок из груди вырвался. Вдруг захотелось кричать, визжать, бегать, размахивать руками.

Я перевернулась на бок, закрыла глаза, при­слушалась к вновь зачастившему сердцу. Оно тоже было со мной согласно, тоже радовалось моему счастью. Дышать стало тяжело, грудь ширилась от восторга.

Но вот по телу пробежала легкая дрожь. Что-то не то. Задержала дыхание, прислушиваясь к себе. Что-то хорошо знакомое, но давно забы­тое…

Звонок в дверь заставил крутануться на кро­вати. Подушка упала на пол. — Макс!

Я еще пыталась бодриться. Он что-то забыл? Хочет убедиться, что я надела крестик?

Выскользнув в коридор, я на ходу непо­слушными пальцами старалась подцепить слож­ный замок на цепочке.

Снова позвонили. Осторожно. Нерешительно. С чего вдруг он стал таким робким? Руки дрожали. Цепочка не прикреплялась. Я придержала ее пальцами.

От волнения я налетела на дверь, дернула ее, распахнула, готовая улыбнуться, обнять, поце­ловать…

Коридор за дверью был пуст. Руки опустились. Я чуть не выронила це­почку. В душе еще жила недавняя радость, не пускала замерший на пороге страх.

Мне только показалось… Конечно! Мне в последнее время многое кажется. Я жду звонка, жду, что Макс придет, вот и придумала сейчас его возвращение.

Захлопнула дверь, защелкнула замок. Посмотрела на свернувшийся клубком в ла­дони крестик. У меня теперь есть талисман, за­щита. Ничего страшного не произойдет.

Я медленно вернулась в комнату, продолжая уверять себя, что все в порядке, но уже чувство­вала, что убеждаю пустоту. Все, что должно бы­ло случиться, — произошло.

Дальше порога я не пошла. Прислонилась плечом к дверному косяку, тупо уставилась в пол. Убегая, я уронила подушку. Я еще помни­ла, как она мягко задела по ноге. Сейчас на полу ничего не было. Подушка исчезла.

Глава VII

ВЫБОР

В голове бухало, как будто сердце сорвалось со своего места и пытается пробиться наверх. Если бы не плотно сжатые челюсти, наверняка выскочило бы. Запоздало догнало ощущение бе­ды, захотелось вернуться назад, взять Макса за руку, чтобы он никуда не уходил.

— А ты изменилась… — Темная фигура скользнула вдоль стены, встала в проеме ок­на. — Побледнела. Похудела. От тебя стало пах­нуть… смертью.

Жаль, я не могла вернуть комплимент — в сумерках мне не удавалось ничего толком рас­смотреть. Вампиры прирожденные штирлицы, обожают стоять против света.

— Ты тоже ничего, — буркнула я, поднимая руки. — Не слышала, чтобы ты просила разрешения войти.

Я хлопнула, заставляя лампу на столе ожить, зажмурилась, пережидая момент, когда глаза привыкнут к свету. Тревога накатила ураганом. Я прижалась к стене, глядя туда, где только что стояла незваная гостья.

— Тук-тук-тук, — раздалось из коридора. — Можно войти?

Пустое окно смотрело на меня набухающей темнотой.

— Нельзя! — захлопнула я дверь. — Визиты для меня сейчас противопоказаны. И нервни­чать вредно.

— Ну, почему же? — шепоток коснулся моего затылка. Я успела обернуться, чтобы уловить движение пушистых рыжих волос. Она и правда перекрасилась. — Подружки не должны так друг с другом поступать.

Воздух в комнате словно заморозили. Я ос­тановилась, поняв, что бегать за Катрин беспо­лезно. Не догоню. Ей надо, вот пускай сама и проявляется.

— Я говорила, что твоя квартирка очень да­же мила? — Катрин, манерно изогнувшись, за­стыла возле двери.

— Не говорила.

Катрин улыбалась. Из всех вампиров улыбка ей удавалась лучше всех. Смотреть на нее было противно. Я отвернулась. Где-то у меня лежал мобильный телефон. В последний раз я говори­ла по нему предыдущей ночью с Олегом. Про­шлую ночь я провела у Макса, взять с собой те­лефон не успела. Значит, он должен лежать в кровати.

Под одеялом его не было, в постели не пря­тался, в покрывало не завернулся.

— Ну, прости меня, пожалуйста! — Катрин шла за мной по пятам, повторяя все мои движе­ния, пыталась заглянуть в глаза. — Но я ведь не нарочно, ты же понимаешь. Так получилось.

Она меня уговаривала, словно в наших де­лах могли помочь уговоры.

— Меня заставили, — нежно шептала вампирша. — Эдгар был против тебя. Ну, ты зна­ешь. А потом они сами явились. Я не хотела тебя расстраивать. А так бы ты уже днем об их приез­де знала, и праздник был бы испорчен.

А то он потом оказался не испорчен!

Я уже давно сидела и в упор смотрела на не­званую гостью, которая, как известно, хуже та­тарина. У нее были глубокие красивые глаза изящный овал лица, маленький носик, матовая, словно светящаяся изнутри кожа. В ее внима­тельном взгляде читалось сочувствие и ожида­ние: прощу — не прощу? Я отвернулась, и Кат­рин тут же оказалась с другой стороны, снова за­глянула в глаза.

— Ты же умница и все понимаешь, — быст­ро зашептала она, склоняясь совсем близко, так что я начала чувствовать исходящий от нее хо­лод. — Конечно, всегда есть выбор, но тогда его не было. Совсем не было. Думаешь, я не пони­мала, что делаю плохо? Понимала. Любовь —  это прекрасно! Вы даже не представляете, как красиво вместе смотритесь. Если бы не непре­одолимые препятствия, вы были бы исклю­чительной парой. Просто замечательной. Вы и есть — пара. И вместе вы через все пройдете. Вас ничто не остановит. Вы такие сильные, уве­ренные. И что на меня злиться? Все закончи­лось, и как будто ничего не было. А вы теперь — куда угодно. Эдгар согласен. У тебя все успокои­лось. Я помогу тебе уехать!

Она бормотала какие-то странные отрыви­стые фразы, но я ее больше не слушала. А еще говорят, что у вампиров хорошая память. Кат­рин, видно, забыла, что на меня подобные «уго­воры» не действуют. Может не тратиться на сло­ва, не сверлить меня взглядом. Лоб расшибет.

Что-то я искала? Ах, да, сотовый. Он мог упасть.

Я заглянула под кровать. И точно. Трубка лежала на полу. За долгие часы расставания ус­пела даже пылью покрыться.

Телефон привычным зверьком нырнул в ла­донь. На попытку реанимации аппарат пискнул, сообщая, что не мешало бы верных слуг время от времени подкармливать — аккумулятор сел.

— Да, да, — невпопад кивнула я все еще убе­ждающей меня Катрин. Знаешь, я устала. И Макс скоро придет.

— Так ведь и хорошо! — с неубиваемым азартом завелась по новой вампирша.

Я посмотрела на нее. Какая она сейчас ми­лая. Приобнимает меня за плечи, гладит по ру­ке, улыбается. Можно поспорить: что бы я сей­час ей ни сказала, она со всем согласится.

Сотовый чирикнул, показывая, что питание пошло. Я немного подождала, пока он не подза­правится, и нажала кнопку включения.

— И я думаю, что мы сможем… — пела со­ловьем Катрин.

В телефонной книге я нашла Олега, послала номер на вызов.

Как, оказывается, легко быть доброй и сен­тиментальной, сидя в теплой комнате, в кресле под пледом. И как стремительно все это улету­чивается, стоит тебе оказаться один на один с существом, желающим тебе зла.

— Что ты делаешь?

У нее был красивый, приятный голос, заво­раживающий. Так и хотелось слушать ее долго-долго. Но — в другой раз. Если он, конечно, случится, пресловутый другой раз.

— Ч то там у тебя?

Катрин даже не пришлось отнимать у меня телефон, чтобы посмотреть на экран. Я не пря­талась. В наших отношениях все было понятно и без слов.

— Кому ты звонишь? — Светлые глаза вдруг взорвались изнутри чернотой, словно осьминожьи чернила излились из зрачка и заполнили весь глаз. И вот уже милое лицо стало злым, се­кунду назад трогательно-беззащитные черты ли­ца заострились.

— Тебя ищут мои друзья. — Я постаралась улыбнуться. — Надо сказать им, что ты в городе.

Маленький телефончик на экране сотового подпрыгивал, передавая сигнал. Рядом с ним мерцало слово «ОЛЕГ». С телефончика соско­чила трубка — сигнал прошел, зазвучали звонки соединения.

Даже по моим меркам Катрин соображала слишком медленно. Долгие несколько секунд она сидела, опустив глаза. Зато отследить сле­дующее ее движение я не успела. Она схватила телефон и шарахнула им об стенку. Эх, жаль, что ударила она не о противоположную стену, где трубку мог спасти шнур зарядного устройства, а о ближайшую. С хрустом отлетела крышечка.

У меня вырвался вздох. Больной скорее мертв, чем жив.

— Твои друзья ждут тебя! — прошипела она.

Макс был прав — Катрин тоже пришла в го­лову идея с обменом. Но он оказался быстрее, подумал об этом первый. Как всегда — умница. Вот только кого на кого вампирша собралась менять? И ее, и меня в Москве примут с распро­стертыми объятиями. Ее — чтобы убить, меня — чтобы… Кстати, а зачем я там нужна? Заменить Ирину? Она выступала в роли палача, я вроде тоже саблей размахивать умею. Неужели дума­ют, что я… Жуть какая!

— Ничего у тебя не получится, — вздохнула я, подбирая остатки сотового. Мне его было жалко. Очень. Я к нему привыкла как к собст­венному отражению в зеркале. Вот возьму и по­жалуюсь Максу, будет негодяйка еще и от него бегать. Все ботинки стопчет.

Катрин метала на меня яростные взгляды, словно огнедышащий дракон, которому зачем-то сказали, что произошел он не от Змея Горыныча, а от ящерицы зеленой.

Где-то у меня был скотч. Может, сотовый все-таки можно спасти?

— Твой Олег приедет! Но приедет не за мной! А за тобой! — шипела Катрин. Лицо ее потемне­ло, превратившись в маску злобы. Мне пле­вать на ваши игры. Есть желание совать свою голову под — vorwдrts! Aber etwas schneller! note 10 Я справлюсь! Потом все скажут: а что такого произошло? Ничего не произошло. Уже через неделю об этом забудут. Я им принесу тебя, и обо мне больше никто не вспомнит. Подума­ешь, Эдгар! Старикан, выживший из ума. Нико­му он уже не страшен. Я решу любую проблему!

Кажется, Катрин сама убеждает себя. Да по­жалуйста! Никто ей не мешает. Только делала бы она это в другом месте, а то от ее присутствия мне все время холодно. Я же пока занялась по­страдавшим телефоном — связь с внешним ми­ром иногда бывает необходима. Разложила пе­ред собой корпус, крышечку, аккумулятор, сим-карту. Мой телефон ранен смертельно. Но что­бы жить дальше, порой надо умереть. Такова ис­тина нового дня. А теперь пора моему телефону восстать из могилы.

— Маленькие неприятности? У кого их не бывает? Сколько таких было! — быстро говори­ла Катрин, расхаживая по комнате. На меня она не смотрела. В ее монологе собеседник был не нужен. — Меня однажды пытались сжечь. Ха-ха! Она запрокинула голову, разразившись ненатуральным смехом. — Конец девятнадцато­го века, Швейцария, Лозанна, а эти дураки все еще верили в ведьм и колдунов! Ах, какой был город! Столько богачей туда съезжалось, мне было где развернуться. Ну, подумаешь, в одной гостинице в течение недели из окон номеров выпали три человека. Трагические совпадения! Любовались видом, поскользнулись… Так удоб­но! Когда тело в крови, никто не обратит внима­ния на небольшие ранки на шее. А деньги… Что за ерунда? Нужно же мне было на что-то жить! Но олухи-швейцарцы плохо поддаются гипнозу, помнят только правила, никакого воображения. И ты представляешь, какая-то горничная начала вопить, что я ведьма. Меня реально собирались сжечь! Хорошо, кто-то догадался вызвать жандармерию. Дичь какая-то: чуть что — сразу жечь. А войны? Вот когда был рай! Почему сейчас не устраивают таких масштабных заварушек? При­ходится прятаться, выворачиваться. А что я та­кого сделала? Пыталась убить человека! Ну, так ведь не убила! — Мне показалось, что ей просто хотелось выговориться. — И вдруг все против меня. Он, — неопределенный жест в сторону ок­на, — все, что угодно. А я… — нежно прижатые к груди руки. — И сразу травля! В отличие от не­которых, у меня хотя бы оригинальный подход. Не могу же я повторять за каким-то мальчиш­кой! А что? — Катрин крутанулась на месте. — Вот возьму и влюблюсь в какого-нибудь чело­вечка, буду всюду таскать его с собой. Очень удобно. Всегда есть с кем поболтать, и еда под рукой. — Она скривилась. — Нет, играть с едой нехорошо.

Скотч сотворил чудо. Телефон не только стал похож сам на себя, он еще и продолжил за­ряжаться. Но что я хочу от него получить? Я на­жала на кнопку включения. Сотовый пропили­кал, поймав сеть. Вместе с появившейся на эк­ране елочкой во мне снова проснулась тревога. Ощущение неприятное: что-то должно произой­ти. Или уже происходит? И это не касалось Кат­рин. Собственно, что она может сделать? Ну, побегает, побесится. Убьет меня? Вряд ли. По­тащит с собой в Москву? Она, конечно, силь­ная, но волочить меня полторы тысячи кило­метров ей не под силу. Не устанет, так надоест. И опять же, не стоит забывать про Макса. Дого­нит, отнимет. А я всю дорогу буду кричать: «Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы! Кот и Петух, спасите меня…»

Нет, Катрин меня совсем не пугала. Но в воздухе словно поменялся химический состав. Птицы затихают перед грозой, кошки прячутся перед землетрясением, собаки поджимают хво­сты, ожидая возвращения разъяренного хозяи­на. Причем происходило это не вокруг меня, а — со мной. Только не здесь. В другом месте. Кто-то как будто протягивал руку и запускал ее мне в душу. И сердце начинало возмущенно скрестись по ребрам — ему не оставалось места, оно так старалось быть незаметным, и ему даже незаметности не оставляли…

Катрин замерла, широко распахнутыми гла­зами посмотрела в окно. Она тоже это ощуща­ет? Значит, это происходит не только со мной? Я сжала в кулаке телефон, опустилась на кровать. От подоконника Катрин метнулась ко мне. Дышать стало нечем.

Вампирша быстро окинула меня взглядом, словно проверяла полную комплектацию — ру­ки, ноги, голова, уши, нос, родимое пятно на плече.

— Этого только не хватало! — прошипела вампирша.

Мое тело взорвалось болью, и я потеряла сознание…

— Где ты, где ты? Ну, где ты? — надрывалась у меня над головой птичка. — Где ты, где ты? — с тоской спрашивала она меня.

— Здесь, — хотела ответить я и прогнать зануду. Мешает человеку спать… Но голоса не было. Горло было чем-то забито, я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потом пришел холод палач с тонкими иголками, которыми он нещадно колол меня. Я только никак не могла понять, откуда в моей комнате птицы. До двенадцатого этажа они ред­ко когда долетали.

А занудная песня продолжала звучать, тре­бовать от меня вернуться к жизни.

Потом я поняла, что у меня какая-то странная поза. Если я дома на кровати, то почему в бок мне что-то упирается? Почему мне холодно, куда де­лось одеяло? И почему над головой так глухо что-то ухает, рождая ощущение отсутствия потолка.

«Вот так и живем без крыши», — грустно за­метило сознание, и в голове моей случился ма­ленький сумбур, потому что надо было как-то срочно соединить то, в чем я еще секунду назад была убеждена, с тем, что медленно на меня на­валивалось. С действительностью.

Потолка не было. Не было стен, пола и кро­вати. Я лежала на земле. В кулаке у меня был за­жат сотовый телефон. Он и издавал странные звуки, похожие на последний писк умирающей канарейки — от удара у него что-то стало с мик­рофоном. Причем экран не загорался, поэтому в темноте я не могла определить, кто звонит. На кнопку я нажимала тоже на ощупь.

— Гурьева, знаешь, кто ты? — ворвался в мое взбаламученное сознание голос Колосова.

— Знаю. — Я с трудом смогла прокашлять­ся, чтобы ему ответить.

— А если знаешь, то какого черта ты устраи­ваешь такое? — завопил он. — Где ты? Я этого идиота убью когда-нибудь! Говори, ты где?

«А он вырос, — отметила я. — Здорово вы­рос. Еще совсем недавно таким не был. Прыгал, бегал, размахивал саблей, изображал из себя ге­роя. А теперь… Теперь он другой».

— Не знаю, — выдавила я и попробовала оглянуться. Но с шеей от долгой неудобной позы что-то произошло, она не шевелилась.

— Зато я знаю! — надрывался Пашка, отве­чая на какие-то свои мысли. — Куда тебя унес­ло? Ты же болеешь!

— Меня унесли. — Вокруг был лес. Вечер­ний сумрак скрадывал ближайшие деревья, ос­тальное тонуло в темноте. —Куда-то, — добави­ла я, пытаясь вспомнить, как здесь оказалась. Память ускользала, оставляя только цветовые пятна. Что-то рыжее. И белое.

— Куда унесли? — взвыл Колосов. — Где ты? — повторил он вопрос птички.

Темнота вокруг наступила, прижала меня к земле. Я начала медленно приходить в себя.

— Ой… — вырвалось из горла. Страх взо­рвался изнутри противными газированными пузыриками. Руки были влажные, джинсы про­мокли, блузка перепачкана в земле.

— Что с тобой? — Мне так и виделось, как Пашка нахмурился, чуть склонившись вперед.

— Я… я в парке.

Я узнала место. Пригорок, березки, дорож­ки — одна идет прямо, мимо речки к озеру, от нее отделяется вторая, узенькая — она будет петлять между деревьев до далекой автострады. Я сижу аккуратно между ними. Как настоящий рыцарь на распутье. Но от рыцаря меня отлича­ло одно весьма существенное обстоятельство — я была босиком, и от холода не чувствовала сво­их ног.

Яркая картинка мгновенно вспыхнула в моз­гу и погасла, но я уже все вспомнила. И завиз­жала. Мне показалось, что сзади ко мне кто-то подкрадывается.

— Гурьева! неслось из телефона сквозь умирающий сигнал, разряженного аккумулято­ра, извещавшего, что аппарат вот-вот выклю­чится. — В каком парке? В нашем? Где? Ты од­на? Никуда не уходи!

Я открывала рот, чтобы сказать, чтобы пре­дупредить: приходить ко мне не надо! Это все Катрин. Она опять что-то задумала. Украла ме­ня из дома и принесла в парк не просто так. Но горло словно сдавило. Я не могла ни вдохнуть, ни сказать что-нибудь.

Трубка снова пискнула. Я отвела ее от уха, вгляделась в темный экран. Сколько времени? Чего так всполошился Пашка? Разве сегодня — уже не сегодня?

— Какой сегодня день?

— Ты где? — рявкнул Колосов, и сотовый замолчал.

Я сжала трубку в кулаке. Хрустнула, сдвига­ясь, крышка. Аппаратик был сейчас похож на серенькую раздавленную птичку. Да я и сама была такой птичкой.

Попыталась встать. В бедре проснулась боль, как будто меня то ли ударили, то ли уронили бо­ком на что-то жесткое.

Надо будет сказать Катрин, чтобы в следую­щий раз при транспортировке нежнее со мной обращалась. На упаковочной таре всегда ведь написано «не кантовать, хрупкий предмет». Для особо талантливых еще и рюмочка нарисована. Разбиться же могу!

На четвереньках я подобралась к березе. Держась за нее, встала на ноги. Холод провел новую инспекцию моего организма, нашел не­защищенные места и накинулся на них с удво­енной силой. Я особенно и не скрывалась.

Лес смотрел на меня с любопытством. А я на него. По большому счету Катрин терять нечего. Когда тебя приглашают на последнюю прогулку к гильотине, выбора не остается, дорожка од­на — только прямо. Поэтому церемониться со мной ей уже было не обязательно. Единствен­ное что — не стоило убивать. Мой труп ее бы не спас. А вот укусить она меня вполне могла, под­заправиться перед дальней дорогой, лишние си­лы никогда не повредят. А еще можно было сде­лать иначе, по принципу — «или — или». Уку­сить меня и отправиться к Смотрителям с условием: если они прекращают на нее охоту, то она мне вводит спасительную сыворотку (вдруг такая имеется), если нет — то я превращаюсь в вампира, и Смотрители меня по-любому теря­ют. Интересно, из бывшего Смотрителя хоро­ший вампир получается или так себе?

Меня затрясло, и, чтобы не упасть, я обня­лась с березкой.

«Тише, тише», — зашептал в моем мозгу го­лос. Все могло быть и по-другому. Бежала Кат­рин от моего дома через парк в бор дремучий, и зачесалось у нее в носу. Чихнула она и не заме­тила, как уронила свою ношу. Или вот еще ва­риант. Бежала все та же Катрин от моего дома через парк в бор дремучий, и напали на нее вра­ги. Стала она от них отбиваться, положила меня в сторонке, чтобы я не пострадала, да в пылу сражения и позабыла.

Второй вариант мне нравился больше, пото­му что там меня положили, а в первом бросили. Черт, как нога-то болит!

Я крепче прижалась к дереву. Оглянулась и неожиданно четко увидела окружающий меня парк. Слишком четко. В нормальной жизни я так никогда не вижу. Снова стало нечем дышать. Я застонала, понимая, что произошло самое страшное — я доигралась. И тысячу раз прав был Лео, когда говорил, что ни к чему хорошему наша с Максом любовь не приведет. Он вампир, и это уже навсегда.

«Дура», — услужливо подсказало мне созна­ние. Ну да, пришлось согласиться, дура и есть. На что я рассчитывала, жалея Катрин? Не просто так я вдруг стала четко и ясно видеть и ближай­шую лещину, и посеревший снег, и провалив­шийся сугроб, и сухую былинку чертополоха, и березу, около которой стою. Слишком четко и ясно. Не так я все это видела в тот вечер, когда Макс объяснял мне, кто я такая, кто он такой.

На дорожке показался человек. Он медлен­но брел из глубины парка. Издалека в темноте он чем-то смахивал на лесничего. Невысокий сутулый, в большой лохматой шапке, светлый тулуп ярким пятном выделятся на фоне деревьев. Борода. Ее вид заставил меня замереть и перестать бояться. Никогда я не встречала людей с такими бородами. Она была длинная, густая всклокоченная, словно человек зол, и топорщившаяся борода передавала его настроение Шел он медленно, ему как будто было тяжело пере­ставлять ноги. Шел, к чему-то прислушиваясь. Когда старик поравнялся с моей березой, я за­метила, что глаза его закрыты. Или так глубоко спрятаны под кустистыми бровями, что их не видно. Пахнуло кислятиной.

«Я сплю» — другого объяснения не находи­лось. Иначе откуда здесь взялся персонаж из на­родных сказок?

Старик прошел дальше. Было слышно, как шаркают его ботинки.

Шаг, второй, третий… Я затаила дыхание. Почему-то очень хотелось, чтобы старик меня не заметил. Моя мечта почти осуществилась. Но вот шарканье прервалось, старик начал повора­чиваться.

— Здравствуй, девонька, — удивительно мо­лодым голосом произнес он.

По ногам электрическим током пробежала боль — от холода их свело, и я рухнула на приго­рок. Подняла голову. На дорожке никого не бы­ло, и я, вместо того чтобы бежать к выходу из парка, бросилась к деревьям. Завязла. Боль ско­вала ноги, и я снова упала. И сразу же окружающее потеряло четкость. Вокруг — темнота и ти­шина, деревья слились в одну сплошную стену.

Парк был пуст. Ни любителей ночных про­гулок, ни собачников, ни влюбленных. Здесь ничего не говорило, не жило, не двигалось. Он был мертв, и все больше и больше сдавался под натиском заселившейся хозяйки Смерти. Надо выбираться отсюда как можно быстрее, пока и меня не засосало в это царство мертвых.

Время остановилось. Я пыталась идти, но де­ревья кружили вокруг, холод сковывал, хотелось спать. А еще хотелось почувствовать под руками шероховатую поверхность березы. Всем же из­вестно — дуб и береза силу дают, осина забирает. Я встала, пошла, споткнулась. Что-то качну­лось на моей шее. В панике решила, что уже на­чинаю разваливаться. Нечто холодное скользну­ло по ключице. Кровь? Пальцы свело холодом, но я почувствовала ускользающий металл. Кре­стик. От Макса. Позвать его? А если это ловуш­ка? Нет, не буду его звать!

Действительность перестала крутиться, парк успокоился, я с облегчением вздохнула. Послы­шались далекие автомобильные сигналы, слабый ветер шуршал голыми ветками, вдалеке мелькнул свет и исчез — там проехали на велосипеде с фо­нариком. Береза стояла всего в двух шагах от ме­ня, и я с облегчением добрела до нее. Водила ла­донью по шершавому стволу, не чувствуя, что царапаю кожу. Ничего больше не чувствуя.

А потом мне показалось, что мир рушится. Он трясся и заваливался, распадался картинками. В последний момент появился Колосов и задал свой самый любимый вопрос:

— Гурьева, знаешь, кто ты?

Я не знала.

— Вставай! — возмущенно громыхнуло надо мной Пашкино видение.

Я хотела покачать головой, но это было больно сделать, поэтому только сильнее обняла колени. Я сидела около березы. Нападавшая под дерево листва не удержала на себе снег, и даже ухитрилась еще и подсохнуть, так что сидеть бы­ло почти тепло и мягко. А тут вдруг какие-то бесцеремонные привидения заставляют меня шевелиться. Кто их придумал? Конечно, я. Вот пускай и ведут себя прилично!

Но призрак успокаиваться не собирался. Из шуршащего пакета он вынул банку, снял с нее крышку, заглянул внутрь, качнул туда-сюда, словно что-то внутри смешивал.

— Вообще-то этим велели умыться, но при­дется, кажется, по-другому, — задумчиво про­бормотал фантом и, коротко размахнувшись, опрокинул надо мной банку.

Ледяная вода плеснулась в лицо. От неожи­данности и холода перехватило дыхание. Я рас­пахнула рот — вода стекала с меня ручьями, не давая возможности даже вздохнуть.

— Мало, — Колосов снова изучал содержи­мое банки. — Надо было три литра брать.

— Офонарел! — заорала я, вскакивая.

— Вот, уже лучше, — кивнул Пашка.

Это был и правда он. Джинсы, черная дутая куртка, как всегда, взлохмаченные волосы. Пока я собирала руки-ноги, пока отряхивалась и вы­гоняла из-за шиворота затекающие туда против­ные ручейки, Пашка успел поставить банку на землю, отложить пакет и достать длинный нож. Я перестала дергаться, уставившись на черное лезвие. Колосов оглядывался, словно примерял, куда после убийства пристроит мое тело.

— Ты что? — отпрянула я.

Пашка взял нож в кулак, подошел к низень­кому торчащему из снега пню и воткнул его в корявый с отошедшей корой бок. Пень был еле виден, Колосову пришлось сильно наклониться. Нож затрепетал железной ручкой в паре санти­метров над землей. Удивительно было то, что воткнут он был заточенным краем вверх, острие металла дрожало перед моими глазами. Это сра­зу бросалось в глаза и почему-то настораживало.

— Прыгай! — приказал Колосов и, кажется, впервые оглядел меня с головы до пят, задер­жался взглядом на босых ногах. — Понятно, — кивнул он каким-то своим мыслям. — А обуться не судьба была? Перед свадьбой насморк схло­почешь, и все — конец торжествам. Прыгай, — подтолкнул он меня в спину.

Вода, нож… Что-то знакомое. Какой-то об­ряд. Нож, разрезающий связь, вода, смывающая заговоры. Я об этом читала. Ах ну да, «Повсе­дневная жизнь колдунов и знахарей», зеленень­кая такая книжечка. На обложке ворон и стару­ха, похожая на Бабу-ягу. Около ее ног череп.

— Шевелись, замерзнешь, — напомнил о се­бе Колосов.

Видение книги пропало из моей памяти.

— Не могу.

Вода привела меня в чувство, но не приба­вила сил. На зубах что-то скрипело. Руки тяже­лыми плетьми повисли вдоль тела. Я пыталась их поднять, но они не слушались. Ноги превра­тились в железные столбы.

— Надо! — Колосов снова пихнул меня в плечо, но помогло это мало.

Пашка широким движением скинул с себя куртку, набросил мне на плечи. В следующую секунду он поднял меня на руки, и я взлетела в воздух. Поднял легко, словно пушинку. А я всег­да себя считала человеком не легким. Не в смыс­ле характера, а в смысле веса.

Колосов сделал шаг назад, оттолкнулся но­гой. Я зажмурилась.

«Тонк, тонк, тонк», — затрепетало в душе. «Ах!» — оборвалась внутри какая-то струна. Пашка тяжело приземлился, по инерции чуть пробежал вперед, упал на колено, негромко чер­тыхнулся. Плечом я почти коснулась земли, но он удержал меня, подбросил, уверенней пере­хватывая руками.

— Ничего, ничего… — тяжело дышал он. Меня словно заморозило — как обхватила его за шею, так и не могла отпустить. Пашка с тревогой посмотрел мне в лицо.

— Ну, что? — спросил.

Держать меня ему было тяжело, и он присел на одну ногу, устроив меня на согнутом колене. Ему приходилось наклоняться ко мне, потому что руки свои я так и не разнимала.

— Подожди…

Что-то такое внутри произошло, словно до сих пор силы ко мне не пускали, а теперь плоти­на сломалась — и все недопройденные шаги, не­доделанные дела ринулись к ногам и рукам. Мне стало жарко, захотелось вскочить и куда-нибудь побежать.

— Что это? — прошептала я.

На зубы снова попала какая-то песчинка. Я расцепила руки, сплюнула на пальцы черные соринки.

— Уголь. Полезно. — Пашка говорил корот­ко. — От волков вроде бы помогает.

— Я не о том. Со мной что?

Мне захотелось слезть с Пашкиных рук. Он выразительно поглядел на мои босые ноги, но меня сейчас это мало волновало. Тело плави­лось от странного жара, идущего изнутри. Я дав­но не чувствовала в себе такой силы. В кончиках пальцев рук и ног бегали неприятные мурашки, словно я ухитрилась одновременно отсидеть и то и другое, а вот теперь освобожденная кровь бежала по венам.

— Выздоравливаешь, наверное. Все, как по рецепту. — Колосов перехватил меня, чтобы я не могла сама встать. — Давай! Как там у вас? Сивка-Бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! — Он вопросительно по­смотрел на меня. — Не так? А как? По щучьему веленью, по моему хотенью… — Снова выжида­тельный взгляд. — Чего ты молчишь?

— Что я должна говорить? — Его слова меня смутили.

— Ты у меня спрашиваешь? Лучше расскажи, в какую опять историю влипла! Я такой бре-дятины в жизни не слышал!

Захотелось уйти. В чем меня Пашка обвиня­ет? Я встала с его колена. Подошвы тут же запро­сили помощи — не сезон для прогулок босиком

— Стой! Куда потопала в таком виде? — Паш­ка наклонился к рюкзаку, который скинул, когда отдавал мне куртку, и извлек из него мои спортивные тапочки. Я в них на тренировках по фех­тованию занимаюсь. — Обувайся! — Сунул мне в руки тапки, а сам стал нож из пня вынимать.

— Откуда? — Самое время было сойти с ума.

— От верблюда! Чего тянешь? Обувайся и давай, зови своего придурка! Какой у вас позыв­ной? Ты свистишь три раза? Или требуешь, что­бы избушка повернулась к лесу задом, к тебе пе­редом?

— Что ты несешь? — Я вновь посмотрела на нож. Он меня раздражал, хотелось поскорее вы­тащить его из пенька и спрятать. Чувствовалась в нем какая-то сила. Тревожная сила. — Откуда у тебя нож? Что за вода?

— Вода заговоренная. Должна была всякие нехорошие вещи с тебя смыть. А нож — связь разрезать.

— Разрезать? — Воткнутый в пенек нож дрог­нул, словно отозвался на мой вопрос.

— В переносном смысле. Ты должна была через него переступить. — Пашка всплеснул ру­ками, все больше раздражаясь от моей несооб­разительности. — Ну, прыгали же раньше через костер, очищаясь как бы, а тебе надо было через нож. Поняла?

Ничего я не поняла, а поэтому начала обу­ваться. На мокрые ноги холодные прорезинен­ные тапочки натягивались с трудом.

— Лучше скажи, что у тебя случилось! — Пашка вырвал у меня кеды и стал расшнуровы­вать. — В какую дрянь он тебя затащил? Мне когда стали рассказывать, я подумал, что сплю. Связь у них мистическая, помирает она! Хоро­шо, дед не соврал, сделал все, как надо. А если б он тебя не нашел, ты бы тут так и мерзла до утра? При слове «дед» мне вспомнилось странное видение в тулупе и с бородой. Так это что ж вы­ходит? Меня искали? И нашли?

— Какой дед?

О чем-то я уже начала догадываться. Эти Пашкины размахивания руками у меня над головой, разговоры про заговоры… Не для того ли ему понадобились мои тапки, чтобы любовный напиток приготовить? А что? Варишь стоптан­ные кеды три часа в пяти водах, добавляешь соль, укус по вкусу и подаешь предмету обожания в кубке из черепа конкурента.

— Ты ходил к Мельнику?

Пашка сунул мне в руки кеды, снова усадил к себе на колено, заставил обуваться.

— Я-то ходил, а вот твой где? Почему не бе­жит спасать свою принцессу? Или у него прием­ные часы закончились?

— Прекрати. — Я встала. Как же здорово было чувствовать на своих ногах обувь!

— А почему я должен прекращать? — Коло­сов демонстративно стал отряхивать колени. — Ну да, он же лучше! Таких не бывает на свете! Единственный! Истинный мачо! Она с ним но­чи проводит, а потом в лесу под елкой спит. В качестве разрядки.

Этого в Пашке раньше не было. Он мог быть каким угодно: добрым, злым, голодным (тогда близко лучше не подходить), цинично высмеи­вать учителей, — но он никогда не был жесто­ким. А сейчас с большим удовольствием вымещал на мне свою злобу. Устал, что ли? Вон и лицо у него какое-то… как будто бы не свое.

— Макс занят, — коротко ответила я.

Колосов долго, очень долго на меня смот­рел. Смотрел, словно хотел запомнить.

— Знаешь, я тебя, пожалуй, больше не люб­лю, — вдруг произнес он. Вздохнул и стал затя­гивать веревку на рюкзаке. — Хватит, надоело! А про дружбу я еще подумаю. Тебя любить — здоровью вредить. Я пришел к человеку, думал дел на пять минут, а мне гонки с препятствием устроили.

— Утром мне показалось, что ты шутишь, — пробормотала я расстроенно. — Что ни к кому ты не пойдешь.

Пашка вскинул рюкзак на плечо, подхватил меня под руку.

— Это у вас все шутки, мне уже не до них, — ворчал он, увлекая меня по дорожке к выходу из парка.

— Но ведь ты не на самом деле хотел сделать приворот? — А если бы народная медицина на меня подействовала? Неужели я тогда забыла бы Макса?

— Хочется всегда одно, а жизнь какой-то другой оказывается. И хорошо, что ничего не сделал, мучился бы с тобой потом. Ты же мимо неприятностей пройти не можешь, каждую за­нозу себе готова посадить.

— Колосов, что ты на меня наезжаешь? — жалобно спросила я. — Хочешь, чтобы я тебя поблагодарила? Спасибо тебе!

— Когда Маркелова про того Мельника рас­сказывала, — Пашка решил не замечать мою благодарность, сейчас ему хотелось, чтобы его слушали, — я думал, заливает. Какие сейчас мельницы? Только если в кухонный комбайн встроенные. А прихожу— там и правда мель­ница. На горе музей под открытым небом, пом­нишь? Около монастыря? Там избы какие-то. И мельница, деревянная. Я-то считал, что деко­рация, а она работает. Жернова всякие, перехо­ды… Она даже башкой вертит — если ветер из­менился, верхнюю часть с лопастями можно по­вернуть, чтобы они крутиться начали. Реально повернулась. Если бы сам не увидел, не поверил бы. Мужик там такой, обыкновенный. Я пона­чалу с экскурсией ходил, все на него глядел. Гла­за у него странные. — Пашка поднял руку к сво­ему лицу, словно ему не хватало слов, чтобы описать увиденное. — Я такие только в кино ви­дел — смотрит, и тебя током шибает. Он потом сам ко мне подошел и стал в рюкзак тыкать. Я чуть не сбежал. Помнишь, ты как-то свои та­почки в раздевалке оставила? Я и прихватил их, подумал, все равно что приносить. А он тапок в руки берет и начинает тебя описывать. Не знаю, сколько времени мы там проторчали. Комната у него там есть, за жерновами, травы какие-то су­шатся, чего-то еще висит — ну, чистый колдун. Куда твой Конек-горбунок смотрел? Мельник сказал, что ты, считай, уже мертвая была. Что человек, с которым ты была завязана, держался только за счет того, что силы у тебя брал.

— Я и так замерзла, а ты меня сверху холод­ной водой еще полил, — с упреком бросила я. Мне и сейчас было холодно. Мокрые голова и свитер — в середине-то ноября!

— Извини, время года сама выбрала. Мель­ник у меня на глазах воду заговорил. Уголь в ка­стрюлю бросил и стал что-то шептать. Я сначала все сдерживался. Смешно ведь: сидит мужик и на полном серьезе углем по воде водит. А потом вода как начала ходить да плескаться, я чуть со стула не упал. Мужика дергать начало, он ту ка­стрюлю с водой едва не опрокинул. А потом пе­релил все в банку и велел тебя ею умыть, а потом дать выпить.

— Выпила, — кивнула я, вспомнив, как уголь скрипел на зубах, а значит, воды нахлебаться ус­пела. — Дальше что?

— Дальше дядька сказал, что связь вашу на­до разрезать, и нож достал.

— Слушай, ты случайно за все это душу свою не заложил?

— Тебя заложил. — Пашке не нравилось, что я не до конца верю его словам. — Обещал при­вести тебя в гости на чай. Сказал, что ты очень интересный человек.

— Еще что Мельник сказал?

— Чего ему говорить? Взял нож и стал над ним колдовать. Велел воткнуть куда-нибудь, чтобы ты перепрыгнула…

— Где-то я это уже слышала…

— Меньше фильмов ужасов смотреть надо!

Но дело было не в фильмах. Это же есть поч­ти во всех сказках! Ударился волк о землю и пре­вратился в добра молодца… Или воткнул палку в землю, перепрыгнул ее и обернулся козлом с ро­гами… В кого хочешь, в того и перекинулся. И на­зывался он человек-оборотень. Народные при­меты, легенды и обычаи.

— Чего тормозишь? Идем скорее! — подо­гнал меня Пашка.

Мы почти вышли из парка. За спиной оста­валась ночь. Она неодобрительно покосилась на меня, с сожалением вздохнула — ей не хотелось терять свою добычу. Интересно, сколько людей вот так пропадают в ночи? И какого черта Кат­рин меня утащила?

— Я видела какого-то деда, который прошел мимо. — Я прибавила шагу. Хотелось поскорее добраться до света фонарей.

— Благодарность в оплату не входит, — ус­мехнулся Колосов. — Принесешь мне ее потом на блюдечке с золотой каемочкой.

— Это был Мельник?

— Он отправился тебя искать. Когда отдал нож, странно так на меня посмотрел и сказал, что твои дела совсем плохи. Отстранил меня, ушел в угол и стоит там, бормочет что-то. Я ско­рее тебе звонить. А мужик потом подходит и го­ворит, что ты в парке, в нашем, ближайшем. И что надо торопиться. Я поймал такси, помчался. Надо теперь нож чуваку занести. Ну и расплатиться, наверное, как-то.

— Пашка! — позвала я.

Фонари, первые дома. Десять минут, и я до­ма. Несколько дворов, которые уже никогда не смогут меня напугать, ошметки ночи, спрятав­шиеся от света фонарей под днищами машин После долгой болезни странно на все это было смотреть. Внутри меня что-то изменилось, а во­круг все прежнее. И только сейчас в моей голове начали складываться пазлы — что и почему про­изошло. Хватит сидеть и ждать. Хватит надеять­ся, что кто-то за меня что-то сделает. Я сама должна защитить себя, сама должна от всего этого избавиться. Значит, мне нужно оружие. Чтобы больше никто близко ко мне не подошел. Чтобы Катрин даже в голову не пришло загля­нуть мне в окно. Чтобы никакие Смотрители не смели мне угрожать. Я нужна Смотрителям, они приедут, и я поставлю свои условия.

— Мне нужна сабля.

— Гурьева, ты в курсе, что харакири нынче не в моде? А для отрубания головы нужна гильотина.

— Причем боевая, — усложнила я задачу.

Ты чокнулась, покачал головой Паш­ка. — За хранение и ношение холодного оружия знаешь что бывает?

— Достань.

— Если в суде пойду как соучастник, то дос­тану. Хоть на скамье подсудимых рядышком по­сижу.

Не человек — человечище. Это я про Коло­сова знала всегда.

— Ты очень хороший, — прошептала я, об­нимая Пашку.

Колосов резко притянул меня к себе, оглу­шительно чмокнул в ухо и прошептал:

— Уговорила, оставлю для тебя место друга. Но на любовь не рассчитывай.

В душе сладко защемило, сердце бухнуло, меня наполнил радостный восторг. Что означа­ло только одно — сюда идет Макс.

— Тебе лучше меня отпустить, — прошепта­ла я.

— Уже поздно, — отозвался Колосов и еще некоторое время не разжимал объятия.

Потом раздались шаги, и стоять в такой позе стало как минимум глупо.

Note8

 8

Note9

 9

Note10

 10