Отражение. Алекс Джиллиан

«Есть в пространствах мир, где всегда осень; что-то случилось: принц этого мира, великий маг, влюбился в девушку, а она не ответила ему взаимностью, и теперь в этом мире всегда осень – такое колдовство, разбитое сердце короля—колдуна...»

Ники Кален «Арена»

Макс

Снова эти белые стены. Не надеялся вновь их увидеть. Цвет поблек после моего последнего визита сюда, но все еще казался раздражающе-светлым. Как насмешка, белая перчатка в луже грязи. Нет ничего отвратительнее надвигающихся над тобой стен и потолка кристального чистого цвета. Банально и неискренне. Нам навязывают тона, которых мы не признаем. Мой мир никогда не был белым. Я эмоциональный дальтоник. Я вижу все в серо-коричневой гамме. Но мне приходится притворяться снова и снова..., что я различаю цвета, чувствую, дышу, строю планы.

На самом деле ничего нет. Даже меня.

Я встречаю здесь других, похожих безумцев, которых, как и меня, выплюнул мир, признанный нормальным, еще до того, как мы родились. Они меня пугают. Страшно всматриваться в отражение и узнавать черты, которые тебя годами учили замещать. Мне повезло. Мой отец спонсировал создание этого центра. Я автоматически на особом счету.

Но мне ничего не нужно. Если мне приходится возвращаться сюда, то нет никакого смысла продолжать сражаться. Я должен был....

Мне стоило шагнуть с Эмили под бесчувственную и неумолимую тонну железа. Сдаться, уйти счастливым, не одиноким, целым. Но Ричард Эймс до сих пор пытался убедить меня, что я должен бороться. За что бороться? За маску, в которой мне всегда тесно. За лицемерное пародирование? За место среди напыщенных идиотов? За одобрение отца, который всегда смотрел на меня со смешанным чувством жалости, сожаления и стыда? За что? И почему я должен быть одним из? Я знал, всегда знал, что сломал жизнь отца и матери одним своим появлением на свет. И пусть мне говорят, что я не виноват, пусть я знаю, что это правда. Есть и другая истина. София ушла, потому что не могла больше играть по нашим правилам. Не могла притворяться, что я изменился, вылечился, что мы сможем жить, как семья, нормальная семья. Она не смирилась, чувство вины съело ее изнутри. Откуда София могла знать? Это сейчас прогресс шагнул далеко вперед и от ошибок природы, вроде меня, избавляются еще на ранних сроках беременности. Даже проценты вероятности считают. Интересно, в моем случае, я был бы один к одному, или пятьдесят на пятьдесят? И что сказал бы Эймс девушке, носящей в себе патологическую угрозу для общества и ее самой? Он настоял бы на аборте, но ни словом не обмолвился, что не все ошибки становятся маньяками, убийцами, садистами и шизофрениками, и некоторых можно держать под контролем длительное время. Многие, вообще, способны вести нормальный образ жизни. Загвоздка в другом. Банальная осторожность. Мы носители поврежденных генов, и чем больше поколений, тем сильнее губительные проявления ошибочного набора хромосом.

А те, кому посчастливилось выжить, становятся экспериментальными крысами. Эймс считает меня недочеловеком, и даже не утруждается скрывать. Он бы запер меня здесь, чтобы проводить свои медицинские опыты, но мой отец не позволит ему. Мне искренне жаль Эдварда. Создать целую империю, которую некому оставить. Мы вместе создавали корпорацию, рука об руку, день и ночь, без усталости и жалоб, но я не такой, как он. Иначе воспринимаю многие вещи. Я способен работать сутками, мало есть и пить, не обращать внимания на мнения и советы ненужных людей, не тратить драгоценные минуты на переживания, стрессы и прочую дребедень, но потом, когда физическое тело не может выполнять команды, мне нужно время для восстановления. Немного. Сутки, иногда двое, и я в строю, без всяких последствий для эмоциональной системы. Я все чаще обращаю внимания, как сдал отец в последнее время. Он устал. Я тоже, признаться. Слишком мало времени на восстановление сил. Я теряю контроль. Мой разум цепляется за прошлое, заглядывает за пыльные завесы, пытаясь вернуть и исправить неповторимое, неисправимое. Эмили тревожит мое поврежденное сознание, напоминает о себе. Часто. По ночам, иногда днем. Я вижу ее лицо у случайных прохожих, в собственном отражении. Я знаю, какой бы она была.

Похожей на меня, как две капли воды.

Она родилась первой, приняв удар на себя. Уже в три года у Эмили нашли некоторые особенности, но родители отказались от дальнейших исследований. Рядом со мной она становилась почти нормальной, а я почти нормальным – с ней. Мы дополняли пустоты друг друга. Эмили мыслила последовательно, просто не хотела делиться собственным мировоззрением с другими. Только со мной. Как у многих двойняшек, у нас был собственный язык и границы, за которые не было доступа постороннему миру. Даже родители оставались за кормой. Мое первое воспоминание – это Эмили в розовых колготках, ползающая по новому ковру. Нам было чуть меньше года. Но я помню все именно с этого возраста. Эймс мне не верит, считает, что я фантазирую. Он считает, что Эмили родилась с большими повреждениями психики, чем я. И поэтому ушла раньше. Но он не знает, не понимает, что только она учила меня чувствовать по-настоящему. Она рисовала маму в своем альбомчике с мишками и цветочками на обложке и говорила «люблю». На нашем особенном языке. Другому она так и не научилась. Потом она рисовала папу в смешных ботинках и большим носом и снова говорила «люблю». А я повторял за ней. Люблю. Эмили обнимала меня и улыбалась, необыкновенный свет в ее глазах, тоненькие косички с белыми бантиками. Люблю, говорила она мне. Вот так я учился любить мою семью, через руки и глаза моей сестры. Она многим могла бы поделиться со мной. Не успела.

Эймс прервал мои размышления, заявившись в палату. Взяв стул, он сел напротив меня, снял очки, протер платком и снова надел. Уставился на меня. Четырехглазый. Тьфу. Белый халат.

– Привет, Макс. Как ты себя сегодня себя чувствуешь? – спросил он. Я чуть не рассмеялся. У него извращенное чувство юмора.

– Нормально, Ричард, – Тем не менее, вежливо ответил я, – Я бы хотел поскорее оставить это гостеприимное заведение.

– Три дня. Мы договорились с Эдвардом, что я могу задержать тебя на три дня. Мне важно знать, что обострение, которое усилилась в последнее время, больше никому не сможет навредить, – Строго оповестил меня Эймс.

– Эдвард может решать за меня? – сухо спросил я.

– Да, может. Он твой отец и несет ответственность, которую ты нести не способен.

– Хотите меня обидеть?

– Это невозможно. Обида – это чувство, эмоция. Ты способен только на гнев и ярость. Хочешь, о чем-то мне рассказать?

– Нет. Не считаю нужным.

– Зря. Тебе необходимо общение. Ты сутки провел в бессознательном состоянии. О чем ты думал в это время?

– Ни о чем, Ричард. Я не думаю, когда меня нет.

– А сейчас, ты думал о том, что случилось? – Эймс закинул ногу на ногу, внимательно уставившись на меня.

– Нет. Я думал об Эмили, – Ответил я, понимая, что должен выдать хоть что-то, чтобы Ричард убрался и оставил меня в покое, – Я вспоминал нашего кота Баксика.

– Ты мне не рассказывал. У вас было животное?

– Да.

– И как вы с Эмили относились к нему?

– Думаешь, мучили и издевались?

– Почему ты так решил.

– Но мы же психи, – Усмехнулся я.

– Вы не психи, Макс, – терпеливо произнес Эймс, – И никогда ими не были. У тебя существуют врожденные нарушения центральной нервной системы, которые повлияли на твою эмоциональную деятельность и восприятие окружающего мира. Вспышки гнева лишь следствие, а не симптом. Тебе необходима рационализация трудовой деятельности и времени отдыха, а так же сбалансированная диета, полноценный сон, и мы справимся с твоим агрессивным состоянием. Мы говорили о Баксике. Итак, вы с Эмили любили вашего кота?

– Да, он был славным. Рыжий с лап до головы, без единого светлого пятнышка, – Ответил я, уносясь мыслями в прошлое.

– Долго он жил с вами?

– Два года. Потом заболел и умер. Эмили плакала, когда папа, положив его в мешок, ушел хоронить во дворе.

– А ты?

– Я не понимал, почему она плачет. Эмили сказала, что, когда уходят те, кого приняло твое сердце, становится больно, образуется дыра, и поэтому у нее текут слезы. У нее болело сердце. И когда она объяснила, то положила мне руку... сюда, на грудь. Вы мне не поверите, но я почувствовал то, о чем сказала Эмили. Боль.

– Ты можешь чувствовать боль, Макс. Я тебе верю. Боль, удовольствие, гнев присущи всем, без исключения. Боль потери в твоем случае ассоциируется со смертью.

– Когда умерла Эмили, мне тоже было больно, но гораздо сильнее. Только не сразу. Помнишь, я провел тогда полгода с вами. Я не понимал, что случилось. Я считаю, что имеет значение время, которое близкий человек занимал часть сердца. Мне полгода было очень больно, потому что я не мог больше говорить с Эмили. А когда ты показал мне ее могилу, мне стало понятно, что она не вернется.

– Боль прошла?

– Я убрал ее. Иногда выпускаю, когда грустно.

– Иногда я завидую тебе, Макс, – покачал головой Ричард.

– Почему?

– Я не могу ничего убрать. Моя жена умерла пять лет назад.

– Сильвия. Я ее помню.

– Да. И боль всегда со мной.

– Мне жаль.

– Нет, тебе все равно. Мы не занимали места в твоем сердце, – Печально улыбнулся Ричард. Я не обиделся. Он просто был искренен со мной, – Давай, вспомним о том, что случилось позавчера.

– Не думаю, что готов обсуждать с вами личную жизнь, – Я резко встал и прошел к окну. Ну, зачем Ричард все портит? Вид на сад успокаивал. Я не хочу вспоминать. Не сейчас.

– Когда страдают члены твоей семьи – это уже не личная жизнь. Анжелика попала в больницу, она еще месяц не сможет нормально разговаривать. У нее швы на губе и вывихнуто правое запястье. Что ты можешь сказать по этому поводу?

Я не отвечал. Я не слушал, я смотрел на расцветающий сад. Мы все ждали весны, а я остался в промозглой осени. Навсегда. Мне уже не выбраться, не собраться. Зачем он мучает меня? Я мог убить ее, я держал пальцы на тонкой хрупкой шее и хотел этого. Убить. Впервые в жизни. Я был близок, на самом краю, а потом что-то случилось. Не осталось сил, пустота и надвигающая черная бездна. Я разжал пальцы.... Она упала на пол и не двигалась. Не дышала. Я думал, что она не проснется и .... Это было последнее, о чем я думал. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Очнулся уже здесь. Мне сказали, что она жива. Словно для меня это имеет какое-то значение. Она никогда больше не вернется в мою жизнь. Я мог убить ее. И теперь она знает, что я способен. Знает, что я чудовище, которого стоит бояться. От которого нужно бежать со всех ног. Я не смогу объяснить и не хочу. Не вышло. Я был готов, но мне хотелось занять немножко времени. Не Энжи играла в дочки—матери, а я.

– Ричард, я, правда, уверен, что нам не стоит говорить о моей жене. В скором будущем – бывшей жене.

– Вы и года не женаты. Ты готов так просто сдаться?

– А с кем сражаться, Ричард? – я посмотрел на него. Вряд ли он знал, что сердце способно не только болеть, но и каменеть. Я рук не чувствую. Я могу только дышать, чтобы окончательно не сдохнуть. Пока я здесь – мне не позволят. Придется жить.

– Все можно решить, Макс. Ты перегнул палку, и сильно перегнул, но если все обсудить, попросить прощения....

– Нечего обсуждать. Она видела меня. Настоящего, без прикрас и масок. Видела таким, каким я себя не видел. Никогда. Грань нарушена. Я сам больше не хочу. Ты же мне говорил, что я совершаю ошибку, когда узнал о свадьбе.

– Ты должен был сказать правду жене, чтобы она знала, что ее может ожидать в будущем. Вот на чем я настаивал. У тебя не может быть нормальных отношений. И это тоже правда. Отношения строятся на доверии. Главный пункт. Ты скрыл от Анжелики самое важное. Ты не предоставил ей выбора. Она могла испугаться, и теперь ты не узнаешь, как бы поступила твоя жена, будь у нее выбор. Но есть женщины, которые готовы принять тебя таким, какой ты есть и оказать помощь, если понадобится. Ты красив и умен. В тебе есть много достоинств, которым можно позавидовать. Тебя можно любить.

– Перестань. Я мог убить ее, Ричард. Я мог, – Вырвалось у меня.

– Это гнев. Это гнев, которым ты в состоянии управлять. Ты просто забыл все наши методики. Я помогу тебе, и ты сможешь справляться с вспышками ярости. Скажи мне, что спровоцировало твой гнев? Что случилось?

Я поднял на Ричарда тяжелый взгляд. Не терпится поковыряться в грязном белье?

– Не гнев, Эймс, – внимание вновь переместилось на цветущий сад за окном, – Страх. Страх контролировать сложно. Единственный способ избавиться от страха – уничтожить источник. Именно это я попытался сделать. И смогу повторить.

– Что же она такого сделала? – изумленно спросил Ричард. Я не удостоил его взглядом.

– Я перестал быть центром ее вселенной.

– Но это нормально, Макс. Любовь и острые ощущения притупляются, когда наступают будни.

– Она может жить без меня. Ты понимаешь? Может.

– Ну, она же нормальный человек, не рабыня.

– А я – нет. Я – не могу.

– Я помогу, Макс. Научу. Но понадобиться чуть больше времени, чем три дня. У тебя искаженное понятие семьи и отношений. Нам придется много работать. Ты слишком долго избегал меня. Вспомни, раньше терапия тебе помогала, ты почти не срывался. Я уже поговорил с Эдвардом. И он дал добро на небольшой отпуск. Не стоило так сильно нагружать тебя. Усталость спровоцировала срыв.

– Ты не думаешь, что все дело в том, что настало мое время? Разве не так ты говоришь своим пациенткам, у которых определили хромосомное нарушение плода? Ребенок может быть совершенно нормальным до определенного времени. Мина замедленного действия, которая может рвануть в любую минуту, и после не останется ничего. Моя минута настала, Ричард?

– Нет. И я верю, что не настанет. У тебя есть будущее, Макс, если ты захочешь. Мы уже говорили о том, что основной удар приняла на себя Эмили. Если бы она осталась жива, то давно бы содержалась здесь или в другом специализированном заведении. Тебе повезло. Ты должен понять, как сильно тебе повезло.

– Мне повезло. Вау, – усмехнулся я, повернувшись к Ричарду.

– Да, и не иронизируй. Тебе повезло родиться в благополучной семье. У твоего отца есть все: деньги, связи, власть. Все инструменты, чтобы обеспечить тебе полноценную жизнь. Ты получил образование, и сейчас работаешь на благо семейного дела. Благоприятная среда делает сильнее любого индивидуума, заставляет отступить самые страшные болезни, стрессы и неврозы. Ты оказался в такой среде. Не пускай на ветер старания Эдварда. Он этого не заслужил.

***

Анжелика

– Ты как?

– Привет, не слышала, как ты пришла, – я приподнялась на подушках, поджала колени, обнимая их руками. Мила вошла в комнату и села на край кровати.

– Столкнулась в дверях с Эдвардом, – пояснила она, – Он плохо выглядит.

– Ночами совсем не спит. Все время ходит туда-сюда по гостиной, или курит в кухне. Целый день пропадает где-то, приходит домой заполночь.

– У тебя голос совсем, как раньше. Как себя чувствуешь? – Мила нежно улыбнулась мне, – И румянец появился.

– Мне лучше. Спасибо тебе, – искренне поблагодарила я, – Как твои дела?

– Нормально. Работаю, – она сдержанно улыбнулась, мы одновременно отвели взгляды. Обе подумали об одном и том же человеке и не рискнули признаться, – Одна. Все еще без руководителя. Уже третья неделя пошла, – Осторожно добавила Мила, наблюдая за моим лицом. Интересно, какой реакции она ждет?

– Понятно, – сухо ответила я. На самом деле у меня было много вопросов, и я еле сдерживала себя, чтобы не задать их. Остатки гордости и самоуважения заставляли меня молчать.

– По официальной версии – он уехал в отпуск на неопределенный срок.

Мила продолжала ступать на опасную почву. Каждый день она приходила ко мне и бередила рану. Ей кажется, что если я выговорюсь, поплачу на ее плече, то мне полегчает. У меня иное мнение.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала? – я вопросительно посмотрела на подругу.

– Тебе не стоит все держать в себе.

– Он не звонил, не приходил, не просил прощения. И ты знаешь ровно столько же, сколько я. Даже больше. Он укатил в отпуск, чтобы забыть о том, что сделал. Это его право. Мила, человек, который набросился на меня, не был моим мужем. Это не тот человек, которого я знаю больше пяти лет. Я даже не понимаю, что чувствую сейчас. Не проси меня исповедоваться тебе. Мне нужно время, чтобы разобраться во всем, осознать, что тогда случилось.

Я закрыла глаза и отвернулась. Выдохлась. Любое напоминание о Максе лишало меня сил и почвы под ногами. Неужели Мила не понимает, какую адскую боль причиняет мне, снова начиная бередить кровоточащую рану.

– Никитка передал тебе цветы, – Тихо произнесла Мила. Открыв глаза, я только сейчас заметила букетик желтых тюльпанов на коленях у подруги. Она протянула их мне, положила на подушку, чтобы я могла любоваться ими, – Он говорит, что ты не отвечаешь на его звонки.

– Нам не о чем разговаривать, – Я качнула головой, вдыхая сладковатый аромат цветов.

– А раньше было, о чем, – Беспощадно напомнила Мила. Она осуждала меня. Это так странно. Осуждала меня после того, что сделал со мной Макс. И я чувствовала, что она права. Моя вина присутствует, но не оправдывает действий Макса.

– Тебя не было рядом, а я нуждалась в общении и поддержке, – слабая попытка объяснить собственную глупость и ложь, – Я должна была все остановить, – Выдохнула я, закрывая глаза, чувствуя приближение слез, – Какого черта я согласилась пообедать с Ником в тот день? Я солгала Максу, я сказала, что была с тобой.

– Он знал, что вы встречались. Еще утром знал.

– Ты говорила. Но я смогла бы объяснить, если бы не совместный обед. Он спрашивал меня, а я лгала, глядя в глаза. Мы с Ником просто общались, как с тобой, ничего лишнего или неприемлемого. Но разве Макс поверил бы мне?

– Лика, милая, не вини себя. Не нужно. Даже, если бы ты изменяла мужу, это не дает ему права убивать тебя.

– Макс не похож на других. И я никогда не смогла бы изменить ему. Мила, как я могу посмотреть на другого, если рядом он?

– Я знаю, – кивнула Мила, – И, уверена, что Макс тоже поймет, что не прав в своих подозрениях. Вопрос в том, сможешь ли ты простить его? Ты же знаешь, как говорят: ударил один раз, ударит и второй.

Я откинула голову на подушку. Мне нечего было ответить. Макс не просто ударил меня. Я провела целый день в аду с человеком, который не мог быть моим мужем. Все, что я видела прежде – слабая тень кошмара, который обрушился на меня совершенно внезапно, нежданно, неоправданно и вероломно. Мы провели замечательные выходные вместе, я чувствовала себя счастливой, как в первые дни замужества. Отличное настроение, новая обстановка в офисе Эдварда, доброжелательно настроенный коллектив, необыкновенная легкость и энергия во всем теле. Так начинался тот день. И когда Никита позвал меня на обед в местное кафе, у меня и мысли не возникло, что я совершаю нечто непозволительное или преступное. Нет ничего дурного в желании делиться радостью с друзьями, общаться с ними и иногда обедать вместе. Ник поддержал меня в трудную минуту. Именно он убедил меня в том, что муж не изменял мне с Фреей. И если бы Макс дал мне шанс все объяснить....

Но у меня не было такого шанса, и все пошло наперекосяк с самого начала. И сейчас, когда первое потрясение, боль и ярость притупились, мне стало понятно, почему.... Мы никогда не доверяли друг другу. Мы жили рядом, спали рядом, но что я знала о нем? А он обо мне? Мы не делились мыслями, мечтами, мы, вообще, редко разговаривали. И инстинктивно я ощущала опасность, исходящую от Макса. Он казался уравновешенным и сильным, но время показало, что Макс самый нестабильный и непредсказуемый человек из всех немногих, кого я знала.

Мы чужие. Я никогда не была с ним по-настоящему знакома. И я не хочу его знать. Эта мысль отпечаталась в моем мозгу, когда Макс держал меня за горло с перекошенным от злости безумным лицом садиста. Я потеряла сознание, но тогда мне казалось, что умерла. Я могла не очнуться.... И он стал бы моим убийцей. Тот, кого я считала спасителем, своим прекрасным принцем, любимым инопланетянином.... Тот собирательный образ никогда не существовал. Я придумала себе Макса Эванса, как другие девушки моего возраста. Я подарила ему себя, позволила все, о чем он попросил и даже больше. И во мне не осталось ничего для самой себя. Я дерево, высохшее дерево, в которое ударила молния и сожгла, испепелила, оставив сухие корни и черную землю.

Мила спросила, смогу ли я простить его. Она думает, что между нами произошла банальная бытовая семейная драка. Это не так. Совсем не так. Я никогда не смогу рассказать и передать испытанный ужас. Он не просто ударил меня.... Жажда убийства двигала им. Ошибиться невозможно. Я видела его взгляд, его лицо. Он швырял меня, как куклу по гостиной, и я чудом не разбила голову о стены и мебель. А потом схватил за шею и поднял на полом. Эти стальные пальцы с твердой неумолимой силой выдавливали из меня жизнь. Пальцы, которые еще ночью нежно и трепетно прикасались ко мне, как к редкой драгоценности. Полубезумная дикая улыбка искажала губы, которые я любила целовать, которые любили меня.

Что же это было? Что? Неужели его ненависть настолько сильна? За что? Как мог он возненавидеть меня так быстро? Я снова и снова задавала себе тысячу вопросов. Анализировала, пыталась объяснить или оправдать его действия. И не могла. Каждый раз в памяти всплывало его жуткое лицо и злобный оскал. Приступ безумия. Точнее безумной злобы. Иначе я не могла определить поведение Макса в тот день. Но люди не сходят с ума за один день, за считанные часы, и безумие не последовательно. А Макс прекрасно держал себя в руках .... сначала. У него была программа действий, которая, судя по всему, сорвалась. Макс позвонил мне как раз, когда я прощалась с Ником, и попросил приехать домой. Он уже знал, что я обедала с Никитой, что встречалась с ним всю неделю, но не сказал ни слова, когда я пришла домой. Он ждал меня в гостиной, налил вина, сказал, что, освободившись пораньше, решил провести со мной вечер. Я улыбалась, как дура, и ничего не замечала. Макс позволил мне выпить бокал вина, и почти все время молчал, пока я восторженно рассказывала о впечатлениях от офиса Эдварда Эванса. Он задал пару банальных вопросов. На один из которых мне пришлось соврать. Я скрыла, что обедала с Ником, точнее, заменила Ника на Милу. Радостная эйфория начала растворяться и меркнуть, когда Макс неожиданно схватил меня в охапку и начал целовать. Грубо, порывисто, до боли сжимая мои плечи, кусая губы, оставляя синяки на теле. У нас по-всякому бывало, но женщина не может не почувствовать, когда мужчина не просто возбужден, но и агрессивен. В его прикосновениях не было ни нежности, ни тепла, на капли прежнего Макса. Примитивная, грубая, животная сила. Я пыталась сопротивляться, но куда там. В нем уже горела эта дьявольская ярость, и оставалось только покориться. Когда он разорвал на мне одежду, скручивая мои запястья до искр из глаз, я поняла, что происходит нечто непоправимое, страшное. Я начала кричать, призывая к его разуму, но он зажал мне рот ладонью. И я начала задыхаться. Я не могла поверить в реальность происходящего. Почему? Что на него нашло? Ни крики, ни слезы, ни отчаянное сопротивление не остановили его. Что он делал? Зачем? Новая больная эротическая фантазия? Я не хотела в ней участвовать. Ему не было дела до моих желаний. Впервые я узнала, что секс может быть совсем другим. Унизительным, гадким, болезненным. Но то, что он делал, нельзя было назвать сексом. Насилие. Мне и сейчас страшно произносить это слово даже мысленно. Не хочу верить в его кошмарное значение. Но не могу забыть. Закончив, он столкнул меня с дивана, на пол, где, сжавшись в комок, я пыталась укрыться обрывками своей одежды. Застегнув брюки, Макс встал надо мной. Поправил волосы совершенно обыденным небрежным жестом. Его глаза излучали холод, и я видела в них свой приговор. Но еще не знала, за что. Меня трясло от страха, боли и перенесенного унижения. Нервный озноб сотрясал тело, которое болело гораздо меньше, чем душа. Инстинкт самосохранения заставил меня двигаться, я поползла к выходу, но Макс неумолимо шел за мной.

– Чего тебе не хватало, Энжи? – это была первая фраза, которую произнес мой муж. Я взглянула в его лицо и ужаснулась. Он казался совершенно спокойным. Да, он держал себя в руках. Все, что случилось, не было всплеском эмоций или ярости. Он собирался растоптать меня и сделал это. Умышленно, целенаправленно, безжалостно.

– Тебе было мало меня? – он присел передо мной на корточки, склонив голову набок. И улыбнулся.... Жутко и страшно. Я очутилась в фильме ужасов.

– Или тебе нужно что-то другое? Как насчет того, что ты получилась сейчас? Нравится? Может, хочешь еще? – голос спокойный, почти ласковый. Да, именно так и говорят маньяки со своей жертвой, прежде чем убить ее.

– Боже, что ты говоришь, – хрипло выдохнула я. Зубы стучали, выбивая нервную дробь, – Очнись, Макс. Это же я.

– А это я. Ты забыла, что у тебя есть я. Пора напомнить. Я говорил тебе, что не люблю делиться?

– Я не понимаю....

Усмешка, исказившая его губы, еще больше превратила Макса в незнакомца. Чужака, надругавшегося надо мной и до сих пор опасного, желающего причинять мне зло и боль.

– А я объясню, девочка моя, – жесткие грубые пальцы вцепились в мое лицо, оставляя синяки на скулах. Меня сковал дикий ужас и оцепенение, – Я мог бы закрыть глаза на многое. Ты даже не догадалась бы, что я знаю о твоих встречах с этим неудачником.

– Ты следил за мной? – хрипло прошептала с потрясением. Последняя надежда угасла. Я поняла, что он знает и никогда не поймет, не простит. Он убьет меня....

Макс снова отшвырнул меня в сторону, и, выпрямившись в полный рост, взглянул с таким отвращением и презрением, что все мои внутренности скрутила боль.

– Нет. Не с целью выяснить, что ты наставляешь мне рога, пока я зарабатываю деньги для нашей семьи.

– Это неправда, – отчаянно воскликнула я, – Мы просто друзья.

– Я был готов поверить тебе. Или оправдать. Ты злилась, увидев запись с Фреей. Хотела отомстить мне...

– Нет! Все было не так.

– Да, не так, – кривая усмешка снова исказила его лица, превратив в жестокого и равнодушного незнакомца, – Видимо, тебе понравилось дурачить меня, раз ты побежала сегодня к нему на встречу. Неужели он оказался так хорош, Энжи? Лучше меня? Три дня подо мной не угомонили твой зуд? Я наскучил тебе? Так быстро, Энжи. А когда и он тебе надоест, ты пойдешь по рукам? Кто будет следующим? Ты уже присмотрела?

Каждое слово, как удар. Нацеленный, беспощадный, болезненный. Все повторилось, приумноженное в сотни раз. Как же я ошиблась, простив его в прошлый раз. Ничего не изменилось. Все это время, Макс был тем же человеком, который оскорблял меня однажды, который предал.... Он не остановится.

– Ты врала мне, глядя в глаза, – Макс в каком-то безумном порыве кинулся ко мне, схватив за горло. Поднял над полом, как тряпичную куклу. Меня поразила его невероятная сила. Он был похож животное, обезумевшее от ярости. На огромного хищника, бросившегося на меня с неумолимой скоростью и мощью.

– Ты даже не отрицаешь.

Я смотрела в свирепые чужие глаза и теряла волю и силы к сопротивлению. Что я могу против него?

– Ты уже все решил, – прохрипела я. И он сжал мое горло сильнее.

– Это ты все решила, дрянь.

Макс говорил что-то еще. Дикие обвинения и оскорбления. Я не слышала. Воздух перестал поступать в легкие, в глазах темнело. У меня не было ни одного шанса вырваться из лап своего сумасшедшего мужа.

Я не знаю, как выжила. Не знаю, почему он отпустил меня.

Я не знаю, о чем он думает сейчас. Не знаю, сожалеет ли.

Я не знаю, хватит ли у меня храбрости взглянуть на него еще раз.

Я ничего не знаю.

А Мила, моя добрая, милая Мила спрашивает меня, смогу ли я простить Макса.