Еще одна жизнь. Еще одна потеря
Моя предпоследняя жизнь. Через год —сорок.
Я видел многое: страны, сцены, лица. И почти смирился с мыслью, что больше её не встречу. Но она появилась. Внезапно.
С лёгким раздражением в голосе — и тем же самым светом в глазах. Ей было ровно тридцать.
Мы были в Мексике. Полящее солнце жгло затылок, пыль ложилась слоем на волосы и одежду. Я не чувствовал усталости.
Мы искали следы исчезнувшей цивилизации, копались в выжженной земле у подножия древнего храма. Я давно уже не работал ради науки. Я работал, чтобы найти её.
И нашёл.
— Профессор Лойн? — услышал я позади.
Обернулся.
Девушка с высоким хвостом и запылёнными ботинками уверенно приближалась ко мне.
— Вы плохо обозначили западный сектор. Я чуть не сломала ногу. Разрешите исправить?
Я рассмеялся. Она наклонила голову вбок — в точности так же, как в нашу первую встречу.
Это была она. Моя Лиза. Эриса. Теперь — Ани Вольрак. Кандидат археологических наук. Колючая, принципиальная, уверенная в себе.
Она больше не была принцессой в венке. Не девочкой, прячущей письма в скворечнике. Не крестьянкой с ромашками в руках.
Теперь — женщина. Умная, упрямая, сильная. Она не верила в судьбу. Только в факты.
Работала ночами, проверяя замеры и грунт.
Но внутри... всё та же душа.
Я снова рисовал её. У неё тоже был блокнот — только не со стихами, а с расчётами, формулами, сводками. Но по вечерам она слушала, как я читаю стихи, и смеялась.
Вот она. Моя. Сейчас.
Моя предпоследняя попытка.
Однажды она уснула прямо у меня на плече.
— Ани... Эриса... Лизавета... — прошептал я. — Ты помнишь меня? Хоть чуть-чуть? Чувствуешь?
Она не проснулась. Только чуть улыбнулась во сне.
Она звала меня «профессор Грегори». Дразнила за бумажные дневники.
Спорила о терминах, датировке, гипотезах.
Но однажды сказала:
— Не знаю, почему, но рядом с вами всё будто... замедляется. Как будто я уже была здесь. Странное чувство. Уютное.
Я промолчал. Сердце стучало громче, чем песок под сапогами.
Она спасла меня от обвала.Тащила на себе. Не раздумывая. Вот оно — наше настоящее.
Через два месяца мы съехались.
Я готовил ей сырники с мёдом и чай с мятой.
Она смеялась — всё так же заразительно.
Я показывал ей рисунки, надеясь: может, узнает себя? Вспомнит, как я рисовал её сто лет назад — с венком из ромашек...
Спустя три месяца ей предложили работу мечты — место в университете.
Другая страна. Новая команда. Новая жизнь.
Я знал — она уедет.
Потому что она сильная. Она не держит. Не ждёт.
Я смотрел ей в спину, когда она собирала чемодан. Она не оборачивалась.
— Ты знал, что я уеду, правда?
— Знал.
— Почему не остановил?
Я хотел сказать:
Потому что ты должна выбрать меня сама. Хотя бы в этой жизни.
Но не сказал.
— Прощай, профессор, — сказала она.
— До встречи, моя милая Ани, — ответил я.
Через год я увидел её на обложке журнала.
Она смеялась. Счастливая. Без меня.
Я открыл свой блокнот.
Нашёл её улыбку. Её руку — ту, что нарисовал в ночь, когда она спала у меня на плече.
И подписал:
Она снова не вспомнила.
Но снова — полюбила.
Пусть и не навсегда.
Осталась одна жизнь. Одна попытка. Одна любовь.