Глава 13. Тишина между нами.
Мы шли молча. Странно, как быстро люди могут потерять язык, оказавшись вдвоём. Всю дорогу от института я чувствовала, как напряжение тянется между нами, будто тонкая струна, натянутая до предела. Словно любое неловкое слово или случайный взгляд могли её оборвать. Тиль шёл чуть впереди, руки в карманах, голова опущена. Его шаги были мягкими, почти неслышимыми — в них было что-то от кошки, от хищника, который слишком устал, чтобы охотиться, но всё ещё слишком жив, чтобы сдаться.
Мы свернули в сторону набережной. Воздух пах водой и листвой, промокшей под дождём. Свет фонарей отражался в реке, дробился на рябях, как если бы кто-то размешивал в воде мёд.
— Ты всегда так молчишь? — спросила я, осторожно.
Он не ответил сразу. Просто остановился и посмотрел на воду, будто хотел услышать ответ от неё.
— Когда не знаю, что сказать, — наконец произнёс он, — молчу. Лучше молчание, чем чушь, правда?
Я кивнула, даже если он этого не увидел. Мне было странно спокойно рядом с ним. Его молчание не тянуло вниз, не давило — оно просто... было. Как будто мы оба понимали, что тишина может быть не пустотой, а чем-то настоящим.
— А ты? — спросил он. — Тебе всегда надо говорить?
— Не знаю. Я... — я замялась. — Иногда мне просто страшно остаться наедине с тишиной. В ней слишком много мыслей.
Он хмыкнул. Ни насмешки, ни одобрения. Просто... понимание.
Тиль.
Я не знал, зачем пригласил её на эту прогулку. Наверное, хотел сбежать от чего-то — от собственного раздражения, от удушающей тени аудитории, от этого кислого взгляда её подруги. Или, может, я просто хотел быть рядом с ней. Это пугало.
— Здесь красиво, — сказала она, подходя к парапету. Ветер тронул её волосы, разметал их по плечам. Она не поправляла — будто не боялась показаться уязвимой.
Я смотрел на неё. У неё был тот взгляд — внимательный, будто она пыталась разгадать что-то во мне. Я отводил глаза.
— Ты бывала тут раньше? — спросил я, лишь бы говорить.
Она кивнула.
— Когда мне было двенадцать, мама привозила меня сюда, когда у неё было хорошее настроение. Это случалось нечасто. Она не очень любила меня, думаю. Точнее, не умела.
Я почувствовал, как внутри что-то откликнулось. Резко, как будто кто-то дёрнул за струну, которую я давно забыл настроить.
— Понимаю, — сказал я тихо.
Она повернулась ко мне, и я понял, что должен сказать больше.
Эрика.
— А ты? — Я смотрела на него. — У тебя были такие места из детства?
Он пожал плечами.
— У меня было не так много мест, чтобы что-то помнить. Мы часто переезжали. Мать... была странной. А отец — ну, его почти не было.
Я слышала, как голос его стал жёстче. Не громче — наоборот, тише, будто каждый звук стоил усилий. Я почувствовала, как ладони стали влажными. Почему-то мне захотелось взять его за руку. Не для романтики, не для жеста — просто чтобы он знал: рядом есть кто-то.
Но я не решилась. Он отвернулся.
— Иногда кажется, будто меня вообще не должно было быть. Знаешь?
— Знаю, — вырвалось у меня.
И это было правдой. Я тоже думала так — особенно в детстве, когда мама смотрела сквозь меня, будто я предмет интерьера, неудачный подарок судьбы.
Тиль.
Её голос прозвучал тихо, но в нём было что-то резкое, как укол. Я посмотрел на неё. Она стояла, сжав пальцы в кулак. Ветер трепал её пальто. И я вдруг понял — она не просто понимает. Она — такая же. Не из тех, кому мир аплодировал при рождении. Мы оба были не результатами любви, а случайностями. Погрешностями.
— Тебе не обязательно делать вид, что ты всё понимаешь, — сказал я. — Я не жду этого.
Она усмехнулась, чуть заметно.
— Я не делаю вид. Я просто... не хочу быть с тобой врозь.
Я сглотнул. В этот момент всё во мне сжалось. Я привык к одиночеству, оно было мне привычнее одежды. Но в её голосе не было жалости — только честность. Грубая, как наждачная бумага, но честная.
— Я сломан, Эрика, — выдохнул я. — Я не знаю, умею ли быть нормальным.
Эрика.
Я сделала шаг к нему. Слышала, как сердце стучит, будто внутри бетонной коробки. Я боялась сказать что-то не так, но больше боялась промолчать.
— Может, и не надо быть нормальным. Может, достаточно быть... собой. Таким, какой ты есть.
Он рассмеялся, сухо.
— Это плохая идея. Себя я не люблю.
— Тогда я могу тебя полюбить за двоих, — сказала я почти шёпотом.
Слова вырвались сами, как будто не я их сказала, а кто-то внутри меня.
Он замер.
Тиль.
Эти слова ударили в грудь. Не потому, что я в них поверил — я не мог. А потому, что хотел. Я чувствовал, как меня накрывает паника. Страх. Отчаянное желание поверить — и невозможность это сделать.
Я смотрел на неё. Она стояла совсем рядом, и в её глазах не было жалости. Только ожидание. Тихое, упрямое ожидание, как у ребёнка, который верит, что мама всё-таки вернётся за ним из магазина.
Я хотел дотронуться до неё, но пальцы не слушались. Я боялся заразить её своим мраком, своей внутренней тьмой. Но она уже была рядом.
— Не делай этого, — прошептал я. — Не надо меня спасать. Это не твоя роль.
Эрика.
— А если я не спасаю? — ответила я. — А просто остаюсь рядом?
Он опустил голову.
— Тогда я, наверное, впервые не прогоню.
Мы стояли молча. Ветер усилился. Вдалеке раздался лай собаки, хлопнула дверца машины. Я положила руку на его ладонь. Он не отдёрнул. Пальцы были холодные, но я чувствовала, как в них пробегает слабое, почти невидимое тепло. Он поднял взгляд.
— Эрика, я не умею быть хорошим. Я могу быть... резким. Грубым. Я пугаю людей.
Я улыбнулась.
— А я пугаю себя каждое утро. Так что у нас ничья.
Тиль.
Я не знал, как на это ответить. Я просто сидел рядом с ней, на холодном бетонном парапете, смотрел на воду и пытался поверить, что это происходит со мной. Что я не оттолкнул её. Что она — всё ещё здесь.
И в этой тишине, в этом ничегонеделании, было больше близости, чем во всех словах, которые мы могли бы сказать.
Эрика.
Я чувствовала, как он начинает отпускать что-то внутри. Медленно, тяжело — но всё же. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, смогу ли я справиться с его тьмой — и своей собственной. Но сейчас я просто сидела рядом. И этого было достаточно. Мы не целовались. Не обнимались. Мы просто сидели рядом. И это было почти чудо.