В конце

Джеймс всматривался в гущу леса. Соулин сидела на лугу недалеко. Под утренними лучами неба он посмотрел на нее. Ее волосы были наполовину разорваны, это создавало смесь граничащую с прической безумца или полного отброса. Как ни странно она не выглядела уродливо, ее вид лишь вызывал сострадание. С остатками неровно свисающих волос у нее сочетались ее синяки на лице. Щека тлела фиолетовым северно-ледовитым сиянием и красиво перемежалась в этом огне гаммы.

– Мы должны найти мою группу, – не унималась она.

– И как мы их найдем?

– Они недалеко. Мы сможем их найти.

– А им мы нужны? Ты сама сказала, что они избавились от тебя. Ушли и оставили.

Она замолчала и бросила взгляд на землю.

– Мы можем выживать сами. Мы справимся с этим, – сказал он.

Джеймс встал и пошел. Она вслед за ним. Соулин почувствовала слабость, и ее нога дрогнула. Она упала обратно на землю и чувствовала себя обессиленно. Джеймс посмотрел на нее обеспокоенно и помог ей подняться.

– Все хорошо? – спросил он.

– Я чувствую себя плохо, – ответила она и ее губы как будто синели. Джеймс огляделся и взяв ее под плечо повел ее обратно к каморке, в которую они забрались. Она прилегла обратно и была в утомленном состоянии.

Джеймс зажег чашу, и та начала снова вносить тепло в их маленькую обитель. Он смотрел на огонь, и витающие его локоны хаотично вращались в своем круговороте.

Джеймс бросал в его лапы свои воспоминания, давая им гореть и исчезать в его пучине. Они были ему не нужны, все прошлое не имело никакого значения. Оно исчезло для него и сейчас только больше морочило его своими чувствами и долями. Вынужден ли он прожить так всю оставшуюся жизнь? Неужели спокойствие теперь становилось дорогой блажью, и постоянно придется быть в бегах, чувствовать лишения и выживать. А что если он так и не попадет в рай? Джеймс вздохнул.

Соулин заснула. Джеймс подошел к ней и коснулся ее лба. Он горел. Она ведь до этого проводила целые дни в этой прохладе без теплой одежды. Джеймс сжал губы сильнее. Болеть в таком месте далеком от цивилизации казалось роковым.

Его голова начала сильно раскалываться, и он сейчас не мог ни о чем думать. Джеймс сжал руками голову и прикрыл глаза. Эта боль была какой-то иноземной и странной, словно мир изламывался вместе с ней и ему показалось, будто стены слегка затрещали и затряслись.

Он вышел наружу, чтобы подышать и облегчиться. Понемногу он начал приходить в себя. Головокружение прошло, и он осмотрелся. Он увидел длинное бревно, и придвинул его к двери, уперев в другие каменные наросты и кирпичи. Это конечно не преграждало путь, но хотя бы слегка замедляло входящего.

Джеймс прошел дальше и с этого места увидел, что здесь хаос этих руин еще больше разрастался, но пройти дальше него было нельзя. Преграды и блоки накладывались друг на друга так, словно это какие-то витиеватые пути визионерского видения или религиозной мысли. Все было запутано и упиралось друг в друга, так что пройти сквозь этот барьер между этим миром и прошлой жизнью было нельзя. Они оставались запертые здесь с нехваткой еды и пищи, вынужденные сражаться друг с другом, пока нераскрытые тайны прятались за печатями.

Иногда Джеймс призамедлял шаг, разглядывая фрески и орнаменты. Он сверлил взглядом эти конструкции и пытался проникнуть за их тайны. В один момент он набрел на золотистые колонны наклоненные в разные стороны. Приглядевшись можно было увидеть чуть глубже статуи, обволченные лозой. Его привлек журчащий звук. Джеймс перелез через колонны, хаотично, как копья, втыкавшиеся в землю, и после переполз через небольшой проход под ними, вылезая в небольшой свободный островок в этих бездыханный руинах. Джеймс увидел, стекающую по гладкому камню, воду, которая увлажняла почву. Проходя еще чуть вглубь этих экзотических, нависающих конструкций, он увидел журчащий ключ.

Он поднес руки и начал умывать лицо мягкой водой. Вода выковыривала въевшуюся грязь из кожи. Джеймс испил немного, наслаждаясь сладостным вкусом. Ему стало легче. Недалеко он нашел антикварный, глиняный сосуд, который был чуточку большим.

Он наполнил его и понес обратно. Аккуратно вынося, он ставил его на прямую поверхность и поддерживал рукой, чтобы не уронить, а затем пробирался вслед за сосудом. Это было довольно муторно, но он вытащил его. Пару раз он случайно касался рук статуй и чувствовал что-то от них. Словно они были живыми, то особое ощущение, когда касаешься другого человека. Он не хотел себе в этом признаваться, но он чувствовал, что его кто-то оберегал. Джеймс поставил сосуд на песок и вытер пот, все еще стоя на возвышении.

Его взгляд ушел в сторону леса. На границе леса он увидел знакомый серый мех. Волк стоял и смотрел прямо на него. Он не делал рывков, не скалил своими зубами, но с каким-то гордым взглядом смотрел на Джеймса. Он будто хотел что-то сказать.

Джеймс застыл, и его мышцы напряженно сжались, но он тоже не почувствовал страха. Вместо этого он даже ощущал какое-то сочувствие. Этот волк во многом был похож на него. Им обоим необходимо было жить и они готовы были сражаться за это.

Волк сделал пару шагов в сторону и затем быстро скрылся в лесу. Джеймс выдохнул и спиной прилег на колонну рядом. После этой встречи он почувствовал что-то странное. Какой-то камень лег на сердце, и он пока не понимал, что это значило. Но теперь он ощущал себя эмоционально подавленным. Парень поднял сосуд с водой и направился в сторону каморки.

Когда он пришел, то Соулин все еще лежала. Ее состояние ухудшилось и было видно, что она побледнела. Джеймс налил воды в деревянную миску и поставил сосуд на пол. Джеймс достал пару камней и положил их в огонь.

– Я думала, ты меня оставил, – сказала Соулин. Она слегка улыбнулась. Он обернулся на нее

– Нет, зачем?

– Я стала обузой. Я ведь никак тебе не принесу пользы в таком состоянии.

Она снова закашляла, Джеймс застыл от этой странной мысли. Все это выглядело слишком дико и он не хотел об этом думать.

– Что ты несешь? Ты мой напарник. Я не могу тебя оставить.

Джеймс вытащил камни из пламени и положил их в миску. Когда вода нагрелась, то он протянул ее ей, и Соулин начала активно пить, утоляя свою жажду. Но глаза ее судорожно вздрагивали, горло от каждого глотка ужасно болело.

Он оставался рядом, продолжая заботиться о ней. Джеймс обмочил красную ткань, оторванную со стены и приложил к ее лбу, чтобы унять жар.

– Когда мне было плохо, моя бабушка рассказывала мне сказки. Обычно это было когда меня кто-то обижал, и после этого мне становилось легче и боль уходила.

– Я не знаю сказок, – сказал он.

– О чем ты жалеешь больше всего? – спросила она.

– Что ты имеешь ввиду?

– При жизни, – сказала она скромно, словно этот личный вопрос. Словно они оставляли жизнь за порогом, и не стоило говорить о ней.

– Я хотел стать знаменитым. Известным, иметь кучу фанатов. Но вряд ли это бы что-то поменяло, – он обвел взглядом их комнату.

– Ты правда все еще хотел бы быть знаменитым? – спросила она подняв брови, но все еще тихим, хриплым голосом. Ей было слегка тяжело говорить.

– Да, – замялся он.

– Я думала, ты уже понял. Ты до сих пор веришь, что люди прекрасны. Если бы ты знал, какие они на самом деле, ты бы перестал так усердно искать их одобрения, – сказала Соулин.

...

Симфония деревьев рябила под различными хвостами скрытных животных. Дул ветер. Маленькие лапы образовывали следы на мягкой почве. На этом месте был отчетливый отпечаток, над которым склонилось две головы. Они рассматривали его, прислоняясь к земле.

Девочка была со светлыми волосами и серые оттенки леса словно сошли на ее лицо. Она сжимала край своего дождевика и с увлечением слушала мужчину в грязной одежде и тяжелого видом.

В его хмурых бровях и тяжелых морщинах в этой среде проглядывалась какая-то отеческая забота, и он увлекал ее из этого жуткого мира в игру, в которой все становилось простым. На лице девочки проглядывались румяна, и она даже слегка смеялась, когда он рассказывал ей, как читать следы.

Бродяга присел, и его голос стал более туманным, и он поглядывал в сторону горизонта, словно спрашивая у него ответы для своих мыслей, и говорил:

– Иногда нужно вернуться в свою естественную среду, чтобы понять свои корни. Откуда у нас появляются наши черты. И для чего они предназначены, – он коснулся земли и его отпечаток ровно сходился с отпечатком руки, который он оставил до этого. Они идеально соответствовали друг другу.

– Что это значит? – спросила она,

– Твоя голова нужна, чтобы думать. Твои ноги нужны, чтобы ходить или бегать.

– А руки?

– А руки, – Бродяга запнулся. Он немного подумал. – Они нужны, чтобы хватать что-нибудь. Чтобы держаться, если падаешь.

– Это потому что мы родились в природе? Мы связаны с нею.

– Ты правильно говоришь, – сказал Бродяга и похвалил ее за смышленность.

Ее лицо посерьезнело, и она надула губы. Бродяга встал и они продолжали идти по следам зайца.

– Что такое? – спросил Бродяга.

– Птицы нечестные, – проворчала она экспрессивно, как это делают дети.

– Почему? – спросил он серьезно, будто они обсуждали какую-то очень важную тему.

– Зачем им крылья?

– Чтобы их не поймали волки и лисицы.

– А почему у нас их нет? – она посмотрела на Бродягу и явно желала узнать ответ и явно не будет довольна, пока не узнает, из-за чего возникла такая несправедливость.

– Нам они не нужны, у нас и так есть многое, что нам помогает.

– Но мы ведь не справимся с волками, они очень сильные и злые.

– У людей есть дружелюбие. Если мы встретим волка, то вставай за мной. Я тебя защищу.

– А как ты его победишь? У него же клыки.

– А у нас есть ум для этого. Мы сможем его обхитрить.

– Но это все равно нечестно, – сказала она не полностью удовлетворившись ответом. – Я тоже хочу летать...

– У тебя тоже есть крылья. Они вырастут.

– Ты обманываешь меня, – сказала она недоверчиво.

– Ничуть, я говорю полную правду. У тебя вырастут крылья и отправишься на небо и будешь там летать. И там будет очень светло. Я обещаю тебе. Только тебе нужно самой стараться и слушать меня, хорошо?

– Хорошо, – сказала она задумчиво.

– А пока что я буду защищать тебя. Пока ты не научишься летать.

Они замолчали и продолжали идти по следам зайца и умелая девочка показывала на них рукой. Следы стали отчетливее и спокойнее, и они затихли идя на цыпочках. Бродяга достал самодельный, кривенький лук из-за спины, и в один момент он увидел впереди белый клубок.

Бродяга натянул стрелу. Несколько секунд он прицеливался и затем отпустил пальцы. Стрела пронеслась прямо сквозь воздух и вонзилась в зайца. Она прошла сквозь шкуру и он кувыркнулся. Стрела повалила его.

Бродяга отпустил лук и подошел к животному. Он прикончил его движением ножа и затем осматривал с каким-то забвением мыслей. Только вспомнив об окружающем мире и недоверчивой среде, он ножом начал выковыривать стрелу. И затем поднял в обе руки животное. На его кровавых пальцах осталась кровь, и это пушистое белоснежное существо лежало на них. Теперь у них будет ужин.

Бродяга усердно смотрел на свои руки, и ему в голову пришел тяжелый ответ. Все это время эти руки развивались для этого. Эти вылепленные творения были предназначены убивать.