Язык прикосновений.
Адреналиновая пьянящая смесь ярости, отчаяния и внезапной, всесокрушающей надежды несла их сквозь горящий хаос промзоны. Они не бежали, а летели, ноги сами находили дорогу среди грудов искорёженного металла и луж, отливающих багровым от пожаров. Свист пуль с верхних этажей давно стих, сменившись воем сирен и отдалёнными криками спасателей. Каменский исчез, растворившись в дыму, как и положено призраку. Но сейчас он был последним, о ком они думали.
«Лада», забитая в самом дальнем углу парковки, чудом уцелела. Глеб, тяжело дыша, ввалился на водительское место, его пальцы дрожали, когда он вставлял ключ в замок зажигания. Яна прыгнула на пассажирское сиденье, автомат бросила под ноги. Её лицо было бледным, но глаза горели непривычным, живым огнём.
— Гони. На квартиру, — выдохнула она, откинув голову на подголовник и закрыв глаза.
Он дал по газам, и машина рванула с места, вынырнув из зоны апокалипсиса на относительно спокойные улицы. Они ехали молча. Воздух в салоне был густым и тяжёлым, насыщенным запахом гари, пота, крови и чего-то нового, электризующего. Глеб украдкой поглядывал на Яну. Она сидела неподвижно, но её пальцы бессознательно сжимали и разжимали край сиденья. Её броня была сломана, и она не пыталась её чинить. Не здесь. Не сейчас.
Дорога до съёмной квартиры прошла в тумане. Глеб механически следил за дорогой, зеркалами, поворотами, но его мозг был там, на пылающей крыше. Её крик. Её ярость. Её губы.
Он заглушил двигатель во дворе многоэтажки. Тишина, наступившая после рёва мотора и сирен, была оглушительной. Они сидели несколько секунд, не двигаясь, словно боялись спугнуть хрупкое, новое что-то, витавшее между ними.
Наконец, Яна открыла дверь и вышла. Глеб последовал за ней. Подъезд был пуст и безмолвен. Они поднялись на свой этаж, и щёлкнувший замок двери прозвучал как щелчок, отделяющий прошлое от настоящего.
Они шагнули в прихожую, и дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Отныне он состоял только из этих четырёх стен, из тяжёлого дыхания в тишине и из них двоих.
Глеб обернулся к ней, всё ещё пытаясь найти слова, извинения, объяснения. Но слова застряли в горле.
Яна стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него. И на её лице — на её всегда холодном, отстранённом лице — играла улыбка. Слабая, неуверенная, почти робкая, но настоящая. Это была первая её настоящая улыбка, которую он видел. Она преобразила её, смыла с неё всю кровь и копоть, сделала уязвимой и невероятно красивой.
И он в ответ не смог сдержать собственную, широкую, счастливую, немного сумасшедшую улыбку. Они просто стояли и улыбались друг другу, как два полных идиота, спасшиеся из ада.
— Идиот, — повторила она своё любимое слово, но на этот раз в её голосе не было ни капли злости. Была лишь смиренная, уставшая нежность.
Она оттолкнулась от стены, сделала два шага, и её руки обвили его шею. Она потянула его к себе, и её губы снова встретились с его губами.
На этот раз не было ни агрессии, ни отчаяния. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй, в котором было всё: благодарность за жизнь, ярость за пережитый ужас, и та самая, долго скрываемая человечность, что прорвалась наружу. Он отвечал ей с той же страстью, его руки скользнули по её спине, прижимая её к себе так близко, что он чувствовал биение её сердца в такт своему.
Он осторожно подхватил её на руки. Теперь в его движении не было ярости — лишь бережная, почти благоговейная сила. Яна не сопротивлялась, её руки снова обвили его шею, а взгляд, тяжёлый и тёмный, не отрывался от его лица. Он внёс её на кухню и посадил на край прохладного стола, смахнув на пол случайно оставшуюся чашку. Звон разбитой керамики прозвучал как последный аккорд их старой жизни.
Он раздвинул её ноги и встал между ними, снова находя её губы. Этот поцелуй был уже иным — медленным, глубоким, исследующим. Полным немых вопросов и таких же беззвучных ответов. Его руки скользнули под её чёрную водолазку, ладони прикоснулись к горячей коже спины, нащупывая напряжённые мышцы, шрамы и рельефы позвонков. Она вздрогнула, когда его пальцы коснулись края перевязки на плече, но не оттолкнула. Наоборот, её собственные руки потянулись к его куртке, срывая её с него, затем к воротнику его чёрной рубашки.
— Подожди, — прошептала она, и её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь дрожали, пытаясь справиться с пуговицами. Он помог ей, расстегнув одну, вторую, его пальцы двигались быстрее, пока ткань не расступилась, обнажив его торс. Её взгляд, пылающий и бездонный, скользнул по его обнажённой груди, по татуировкам, контрастирующим с бледной кожей, и в нём читался не просто голод, а жажда познать, прикоснуться к чему-то настоящему.
— Яна... — хрипло прошептал он, целуя её шею, чувствуя под губами бешеный пульс.
— Молчи, — приказала она шёпотом, сбрасывая рубашку с его плеч. Её пальцы потянулись к его ремню. — Просто... не говори ничего.
Он повиновался, потому что язык тела был сейчас красноречивее любых слов. Он помог ей стянуть с неё водолазку, затем — тяжёлый тактический жилет. Перед ним предстало её тело — не идеальное, не глянцевое. Исхудавшее, в синяках и ссадинах, с перевязанным плечом, с тонкими белыми шрамами — немыми свидетельствами её прошлой жизни. Оно было самым прекрасным, что он когда-либо видел. Потому что оно было живым. Потому что оно было её.
Он склонился, и его губы коснулись не её губ, а шрама у ключицы. Она резко вдохнула. Затем он опустился ниже, целуя тёмный синяк на её ребре, след от пули на её боку, заживающую царапину на животе. Каждое прикосновение его губ было вопросом, исповедью и обещанием. Его губы обжигали кожу, а язык вырисовывал влажные узоры, заставляя её содрогаться в его рук. Его руки скользили по её бокам, большие пальцы провели по напряжённым мышцам её пресса, чуть ниже груди, и она выгнулась навстречу его прикосновениям с тихим стоном.
— Глеб... — его имя сорвалось с её губ не как приказ, а как мольба, полная непереносимого напряжения.
Он медленно расстегнул её штаны и стянул их вместе с нижним бельём. Его поцелуи поползли ниже, целуя внутреннюю сторону её бёдер, то нежно, то страстно, почти до боли. Она задрожала, её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. Её дыхание стало прерывистым, тихие стоны вырывались из её горла, и каждый из них был для него дороже любой похвалы. Он чувствовал, как всё её тело напряглось в мучительном, сладком ожидании, как она влажна и горяча совсем рядом с его губами.
Он снова поднялся к её губам, влажный от её пота и своей страсти. Он смотрел ей в глаза, тёмные и полные немого вопроса.
— Я надеюсь ты потом не убьешь меня за это, — прошептал он с усмешкой, и его руки легли на её бёдра, притягивая её к краю стола, а девушка в ответ лишь отрицательно покачала головой и усмехнулась.
Он вошёл в неё медленно, но без колебаний, заполняя её одним глубоким, властным движением. Она вскрикнула, её глаза закатились, и её ноги инстинктивно обвились вокруг его бёдер, пятки впились в него, прижимая его глубже. Их ритм родился сам собой — яростный, неистовый, отражение всего пережитого. Он держал её за спину, поддерживая, его губы не отрывались от её шеи, плеча, от любого доступного участка кожи.
А потом его охватила новая, властная потребность. Ощутить её под собой совсем по-другому. Осторожно, но твердо, он разомкнул её объятия и, не выходя из нее, мягко, но неумолимо развернул ее.
— Ложись, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе была не только просьба, но и уверенность, которую она в нем еще не слышала.
Она послушалась, позволив ему уложить себя животом и грудью на прохладную поверхность стола. Ее ноги остались стоять на полу, и это изменило все. Новый угол, новая глубина. Он наклонился над ней, его грудь прижалась к ее спине, одна его рука обвила ее за талию, прижимая к себе, а другая легла на стол рядом с ее головой, чтобы удержать равновесие.
С этой позиции он чувствовал каждое ее движение, каждое содрогание ее спины, каждый ее прерывистый выдох, превращавшийся в стон. Его губы прильнули к ее позвоночнику, спускались по нему вниз, к самой пояснице, в то время как его бедра задавали новый, еще более глубокий и властный ритм. Она была полностью в его власти, и он, и она — оба были пленниками этой новой, всепоглощающей близости.
— Яна... — рычал он, теряя контроль, его движения становясь всё более резкими, неистовыми. Его пальцы впились в ее бедро, и он чувствовал, как ее тело натягивается как струна.
— Да... — было её единственным ответом, безмолвным согласием и поощрением, сорвавшимся в шепот, когда ее пальцы сжали край столешницы.
Когда он почувствовал, как её тело затрепетало вокруг него, на этот раз с долгим, сокрушительным оргазмом, он позволил себе сорваться вслед за ней, изливая в неё всё своё напряжение, страх и ярость последних дней.
Он не упал на неё, а лишь тяжело облокотился о её спину, стараясь не задеть рану. Их груди вздымались в унисон, пот сливался воедино. Тишину нарушало лишь их прерывистое, хриплое дыхание.
Он медленно вышел из неё. Она не двигалась, всё ещё лежа на столе, опустив голову на скрещенные руки. Затем она медленно перевернулась и села на край, её взгляд был прикован к его лицу, изучающий, почти неверующий.
Он мягко провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смахивая несуществующую слезу или каплю пота.
— Вот и всё, — прошептал он. — Больше никаких правил.
Яна медленно покачала головой. Улыбка давно сошла с её губ, но в глазах осталась та самая, непривычная мягкость.
— Дурак, — выдохнула она, и это слово прозвучало как самое нежное признание.
Она потянула его к себе, и их губы снова встретились в ленивом, усталом, бесконечно нежном поцелуе. Ад был позади. Впереди была ночь. И впервые за долгое время они встречали её не как охотник и добыча, а как два уцелевших штормами корабля, нашедшие, наконец, тихую гавань в объятиях друг друга.
Он осторожно поднял ее на руки. Теперь это движение было лишено прежней ярости — только бережная сила. Яна не сопротивлялась, ее голова упала ему на плечо, влажные волосы касались его щеки.
Он отнес ее в ванную. Посадил на край раковины, пока включал воду. Горячий пар быстро заполнил маленькое помещение, скрывая синяки и смывая копоть с их тел.
— Дай я, — она тихо взяла у него из рук мочалку, когда он попытался помочь смыть кровь с ее спины. Старая привычка к самостоятельности давала о себе знать. Но когда ее пальцы дрогнули, он мягко забрал мочалку обратно.
— Доверься, — попросил он так же тихо.
И она сдалась. Позволила ему вымыть ее спину, плечи, осторожно обходя рану. Позволила ему вытереть ее большим полотенцем, мягким и пахнущим ароматным кондиционером.
Он нес ее в спальню, в полумрак, где на застеленной кровати ждал относительный порядок. Уложил, прикрыл одеялом. Потом лег рядом, не обнимая, давая ей пространство.
Но она сама перевернулась к нему, прижалась лбом к его груди. Ее рука легла на его талию.
— Холодно, — прошептала она оправдывающе.
Он укрыл ее плотнее и наконец обнял. Ее дыхание выровнялось, тело расслабилось — полная, абсолютная капитуляция. Не во сне, а наяву.
Он лежал и слушал, как она засыпает. Сначала ровное дыхание, потом едва уловимое сопение. Впервые за все время он видел ее без всех масок — без брони профессионала, без щита цинизма, без маски безразличия. Просто девушку. Измученную, раненую, но живую.
Его рука лежала на ее спине, и он чувствовал под пальцами ритм ее сердца. Оно билось ровно и сильно. Как у любого живого человека.
Он не знал, что будет завтра. Вернется ли Каменский. Придут ли копы. Всплывут ли старые долги. Но сейчас, в этой тишине, под мерный звук ее дыхания, все это казалось далеким и неважным.
Он наклонился и очень осторожно поцеловал ее в макушку.
— Какая же ты милая, когда спишь, — прошептал он. — Спи, моя девочка...
И эти простые слова значили для него больше, чем все сыгранные им на сцене песни. Они были новой клятвой. Не на крови, не на страхе. На тишине после бури. На тепле простыне. На доверии спящей в его руках женщины-загадки, которая пришла его убить, а подарила нечто гораздо более ценное — шанс начать все с чистого листа.
И глядя в темноту, Глеб впервые за долгие годы не чувствовал преследующей его пустоты. Она была заполнена. Ее дыханием. Ее теплом. Ее доверием.
Музыка молчала. Но тишина наконец была не врагом, а союзником. И в ней рождалась новая, незнакомая мелодия — мелодия их общего завтра.
Продолжение следует...