глава 2
Братство
Марат сидел на крыше старой пятиэтажки. Под ним был город — хмурый, ленивый, как будто не проснувшийся после десятилетнего сна. Казань в 1984 году жила по своим законам: заводы гудели, пацаны дрались за район, а взрослые делали вид, что ничего не происходит.
В кармане куртки — «Космос», наполовину смятый. Он закурил, щурясь на вечерний свет. С крыши всё казалось проще. Даже те, кого он хоронил в памяти, отсюда были всего лишь точками во дворе.
Снизу донеслись голоса. Это был Андрей — только вступивший. Марат видел его как в зеркале — молодой, с горящими глазами, ещё не потерявший себя. Но он потеряет. Все теряют.
— Мар! — крикнул кто-то снизу. — Вова звонил, велел зайти. Срочно.
Марат затушил сигарету об бетонный выступ.
— Иду, — отозвался он и спустился по пожарной лестнице.
Вова Суворов, его старший брат, был не просто авторитетом в «Универсаме» — он был его основой. Вернулся из Афгана с медалями и глазами, в которых больше не было детства. Они не всегда ладили, но друг за друга в огонь пошли бы. Молча. Без слов. Потому что слово — это пацанская валюта. И её нельзя тратить впустую.
Вова сидел в гараже, где держали штаб. Стены были завешаны куртками, на полках — радиоприёмники, сигареты, банки с закрутками от мамы. Гараж пах железом, потом и резиной. И жизнью. Настоящей.
— Опаздываешь, — сказал Вова, не поднимая головы.
— На пять минут.
— На пять лет. — Вова поднял взгляд. — Ты изменился, Мар. С тех пор как отец...
Марат промолчал.
— Ты всё держишь в себе. Это плохо. В жизни, может, и поможет. В уличной жизни — тоже. Но внутри это тебя сожрёт.
— Ты звал не для этого, — сухо ответил Марат.
— Ладно, ближе к делу. Есть новости. Район рядом с музыкалкой — наш. По нему прошёл слух: «Кресты» ищут повод устроить разбор. Андрей им поперёк горла.
— Я с ним был сегодня. Всё нормально.
— Была одна девчонка с ним? Комсомолка?
Марат замер на секунду.
— Просто шла мимо.
— Не бывает «просто» в нашем мире, — Вова встал. — Ты влюбился?
— Что?
— Я вижу, как ты смотришь. Так отец на мать смотрел, пока не сел. Будь осторожен, Мар. Любовь — это не слабость. Это роскошь. И она дорого стоит.
Марат вышел в ночь. Улица встретила его холодом и звоном трамвая. Где-то вдалеке играла скрипка — тихо, почти незаметно. И он понял, что больше не сможет её не слышать.
Он шёл не глядя под ноги, как будто дорога знала его сама. Мимо прошли двое пацанов из «Крестов», он узнал их по походке — широкие плечи, наглые взгляды. Один что-то бросил вслед, но Марат не обернулся. Пока ты не смотришь — тебя не трогают. Закон улицы.
Он остановился у телефонной будки. Не для звонка — просто стоял, прислонившись к стеклу. Внутри всё было покрыто мелкими царапинами, как и его собственная память.
Марат закрыл глаза. Вспомнилась Лолита — как она стояла с этим упрямым лицом, в пальто цвета запоздалой осени, с футляром в руках. Он бы мог уйти тогда. Пройти мимо. Но не смог. Что-то в ней не давало отвернуться.
Что ты делаешь, Мар? — мысленно спросил он себя.
Это не твоё. Это чужое. Это чистое. А ты — из другого мира.
Но воспоминание о её голосе, об этой резкости, которой она пыталась защищаться, цеплялось к нему, как запах дорогих духов на чужой рубашке — не его, но уже близкое.
Он пошёл назад, не к дому, а к музыкалке. Хотелось проверить: вдруг она ещё там? Хоть футляр. Хоть тень. Хоть скрипка.
Но улица была пуста. Свет в окнах гас. Осталась только скамейка у входа и пару выцветших афиш. Он сел, закурил. Вторую за вечер.
— Ты чего здесь сидишь? — голос настиг неожиданно.
Он обернулся. Пацан лет десяти смотрел на него из темноты. Щуплый, с синяками под глазами и растрёпанной шапкой.
— А ты чего? — ответил Марат.
— Я тут живу, — гордо сказал тот. — А ты — кто?
— Я? Никто.
— Врёшь, — фыркнул мальчишка. — У тебя глаза как у тех, кто уже много сделал.
Марат усмехнулся. Мелкий, а говорит как взрослый. Он достал жвачку из кармана и кинул пацану.
— На. Только никому не говори, что видел меня.
— А ты кто — шпион?
— Почти, — кивнул Марат. — Только без страны.
Пацан ушёл, жуя жвачку, а Марат остался сидеть. Он всё ещё слышал скрипку. Или только хотел её слышать.