Глава 5. Анатомия предательства
Её звали Анна. И с самого начала она была для Льва не девушкой, а вызовом, воплощённым в хрупкой, но опасной формой. Её красота была не тёплой и притягивающей, а холодной и отталкивающей, словно лезвие старинного кинжала, выставленного под стеклом: до него нельзя дотронуться, но так и тянет попробовать. В её серых глазах читалась насмешка над всем миром, и Лев с первых минут знакомства почувствовал жгучую потребность эту насмешку стереть, заставив её взгляд смягчиться именно для него. Их общение напоминало изощрённый танец, где он постоянно делал шаг вперёд, а она — два шага назад, осыпая его колкостями, которые оставляли на его самолюбии мелкие, но болезненные царапины. Каждая её язвительная фраза была как пощёчина, и от каждой его азарт лишь разгорался сильнее. Когда же она наконец отступила, позволив ему вступить на свою территорию, Лев ощутил головокружительную эйфорию победителя. Ему и в голову не приходило, что лезвие не сломалось — оно лишь затаилось, ожидая своего часа.
Опьянённый мнимой победой, он совершил роковую, непоправимую ошибку — привёл Анну в своё святилище, в тот самый круг доверия, где с детских лет обитала Лиана. Если Анна была лезвием, то Лиана — тёплым свитером, в который хочется закутаться промозглой осенью. Она излучала светлую, немного наивную энергию, смеялась звонко и заразительно, а её преданность была столь же естественной и неизменной, как смена времён года. Лев знал, что для него она — больше чем друг. Он видел эту тихую, неизбывную грусть в её глазах, когда он рассказывал ей об Анне, чувствовал, как её пальцы чуть дольше задерживаются в его при прощании. Но он принимал эту любовь как нечто само собой разумеющееся, как удобный диван в своей гостиной, на который можно прилечь, когда устал. Он не задумывался, что дивану может быть больно от его тяжести.
Поначалу Анна лишь скептически щурилась, наблюдая за их общением. Но очень скоро лёгкая неприязнь переросла в откровенную, ядовитую вражду. Её острый язык, который Лев когда-то находил пикантным, теперь был направлен на Лиану. Колкости сыпались градом: по поводу её смеха, её вкусов, её наивности. И Лев, пытаясь сохранить шаткий мир в своей новой любви, молча отступал. Он предавал Лиану с каждым своим молчанием, с каждой вынужденной улыбкой в ответ на язвительную шутку Анны. Он убеждал себя, что так и должно быть, что его девушка — его выбор, а Лиана... Лиана просто должна понять и принять.
Последней каплей стал день рождения его старого друга. Тот, зная о взрывном характере Анны, пригласил только Льва. И Лев, уставший от бесконечных сцен и упрёков, просто не сказал ей. Это было трусостью, и он это знал. Но он так жаждал одного спокойного вечера. Узнав обман, Анна ворвалась к нему домой как ураган. Воздух сгустился, наполнился криками, оскорблениями, обвинениями, которые впивались в кожу, словно осколки стекла. И тогда, среди этого хаоса, её ладонь со всей силы обожгла его щёку. Звон от удара на секунду оглушил его. Боль была острой и унизительной, но куда больнее было осознание полного краха — краха их отношений, его иллюзий, его достоинства. Не проронив ни слова, с лицом, пылающим от стыда и ярости, он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Он шёл по улице, не видя ничего перед собой, ведомый лишь одним примитивным инстинктом — бежать.
На празднике его сразу же заметила Лиана. Она подошла к нему, взяла за руку и молча, без лишних вопросов, увела в самую дальнюю комнату, где за закрытой дверью стояла звенящая тишина. Он рухнул на диван, закрыл лицо руками и выложил ей всё — всю свою боль, унижение, гнев и разочарование. Она слушала, не перебивая, и слёзы медленно текли по её лицу — но не от обиды за себя, а от сострадания к нему. В порыве этой жалости и, возможно, тлеющей все эти годы надежды, она обняла его. Её объятия были единственным твёрдым островком в бушующем море его отчаяния. А потом, словно сама не своя, она поцеловала его. И он, оглушённый бурей эмоций, позволил этому случиться. Её губы были влажными и солёными от слёз, а в его голове стучал один единственный, эгоистичный мотив: «Так проще. Так лучше. Хоть какое-то утешение».
Но иллюзия рухнула в тот же миг. Её рука, дрожа и неуверенно, потянулась вниз, к его поясу. И это движение, такое желанное в других обстоятельствах, здесь, сейчас, показалось ему чудовищно неуместным, чужим, почти оскверняющим. Он резко, почти с отвращением, оттолкнул её, подскочив с дивана.
— Что ты делаешь? — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко, разрывая тишину комнаты.
И в этот самый момент его взгляд уловил движение в полуоткрытой двери. Там стоял парень, один из гостей, с телефоном в руке. Экран был направлен прямо на них. Их взгляды встретились на долю секунды, а затем фигура исчезла. Лев не знал, что палец на экране отмотал запись назад и безжалостно удалил финальные секунды, оставив в истории лишь поцелуй и объятия.
Когда обрезанное видео всплыло во всех университетских чатах, Анна даже не стала его слушать. Её ответ был краток и выразителен — вторая пощёчина, на сей раз по другой щеке. Симметрично. Отношения умерли в ту секунду, когда её ладонь впервые коснулась его лица. Теперь ему было плевать и на её слова, и на свою репутацию.
С Лианой он установил новые правила. Жестокие, чёрно-белые, не терпящие возражений.
— Никаких прикосновений, — сказал он, и его голос был пустым и плоским, как поверхность мёртвого озера. — Больше никогда. Никаких объятий. Никаких прикосновений руки. Ничего.
Он видел, как её лицо исказилось от боли, как слёзы снова потекли по её щекам, но он не дрогнул. Он не мог выбросить её из своей жизни полностью — она была частью его прошлого, его вины, его боли. Но он мог возвести между ними эту прозрачную, небьющуюся стену, надеясь, что за ней её чувства, наконец, остынут. Иногда, в самые бессонные ночи, его мучил один и тот же вопрос: а если бы он разорвал отношения с Анной сразу, как подобает мужчине, нашёл бы он в себе силы устоять тогда, в той комнате? Смог бы он увидеть в Лиане не утешение, а человека? Но ответа не было. Была лишь тихая, разъедающая изнутри дыра, в которой медленно тонули все его оправдания.