Выкупленные

Студия дышала тишиной, будто затаилась в углу, пока мы, как выжатые провода, молчали. За окном сгущался вечер, отражаясь в потёках на пыльных стёклах. Пахло деревом, старыми струнами и усталостью.

— Блядь... — я выдохнула сквозь зубы и вцепилась в телефон так, что костяшки побелели. — Они вставили это в интервью! Блядь...

Кусок «вырезанного» фрагмента — тот, что был обещан только для контекста, только между нами — сейчас блестел в каждом заголовке, как лампочка на сцене, направленная мне в лицо.

— Да она же обещала... блять, — голос сел, срываясь на хрип.

Тоби сидел на полу, раскачиваясь, как маятник — подкидывал барабанную палочку и ловил, будто ритуал. Спокойный, как штиль перед бурей.

— Чего ты ожидала? Это Мэдди. — Он поймал палочку и ткнул ею в воздух. — Она улыбается — и режет точно. По живому.

Я зажмурилась. Воздух казался липким.

— Это была не статья. Это была подстава. — Я опустила телефон, крепко сжав, будто могла этим задавить боль. — И она это знала. И всё равно сунула туда... Лео.

Имя прозвучало, как щелчок гитарного кабеля, вставленного не туда. Резко. Звонко. И неприятно.

Элай жевал яблоко, уткнувшись в стол, но глаза — на мне. Он ничего не говорил, но в них плыло это мерзкое «я ведь предупреждал». Вот это и бесило. Не слова. Взгляд.

— Это же не в лоб, — буркнул Джейс, не отрываясь от педали. Он сидел в углу, как всегда, полурассыпавшись на детали.

— Дурак ты, — я рванула с места, шаги глухо отбивались от деревянного пола. — Это уже на всех сайтах! Я вижу эти заголовки: «Селеста Мэрин и Лео Моррис — правда или миф? Кто разбил чьё сердце?»

— Чёрт. — Я сделала вдох, долгий, медленный. — Я должна ей позвонить.

— Уверена? — Джейс повернул голову, спокойно, почти вяло.

— Нет. Но я всё равно наберу.

Телефон казался горячим, как будто сам знал, что произойдёт. Я нажала на контакт — «Мэделин Харт» — и прижала трубку к уху.

Гудки. Один. Второй. Третий. Как выстрелы холостыми. Сердце отбивало такт вместе с ними.

— О, Селеста. Я уверена, ты читала статью, — голос был вкрадчивым. Мягкий яд.

— И это всё, что ты хочешь мне сказать? — я рванула с места и зашагала по студии. Прядь волос упала на лицо, я не убрала. — Мы же, мать твою, подруги или что?

— Конечно.

— Тогда почему, чёрт тебя дери, это на всех сайтах?

Она замялась на секунду, а потом голос стал «журнальным»:

— Это повысит вам охваты. Селеста, ты не понимаешь, как это сработа...

— Я всё понимаю, — перебила я. — И ещё я понимаю, что ты обещала. Обещала, что это точно не войдёт. Ты смотрела мне в глаза, Мэделин. И взяла деньги. Четыреста долбаных баксов.

— Извини. Просто бизнес. — И она бросила.

— Сучка... — я выдохнула и села, будто ноги отключились. Телефон упал рядом. Я не стала его поднимать.

Элай скрестил руки, не двигаясь.

— Ты реально ей заплатила?

— Ага, — я не смотрела на него. Только в пол. Как будто он был хоть чуть-чуть виноват.

— Супер. Мы без ужина, — буркнул Тоби, потирая живот.

— Молчал бы, — выдохнула я, и они оба рассмеялись. Не громко. Но достаточно, чтобы треснула тяжесть.

Джейс подошёл, сел рядом, не говоря ни слова. Его плечо коснулось моего. Он просто был. И этого было достаточно.

— Ну что, — сказал Элай, поднимаясь. — Репетиция отменяется?

— Нет, — сказала я. — Мы играем. С чего это я должна пускать здесь сопли. Да, мало что приятного, но что поделать, если я не научилась держать язык за зубами. — Я пошарила по карманам. — Сигарет нет?

— Неа. Последнюю скурил десять минут назад, — буркнул Тоби, даже не поднимая глаз.

— И больше нет?

— Нет.

— Круто. Я в магазин.

Они ничего не сказали. Знали — лучше сейчас не лезть.

Я подошла к зеркалу у выхода. Оно старое, в облезлой деревянной раме, с трещиной в углу — мы нашли его в каком-то клубе и притянули сюда «на атмосферу».

Накинула толстовку. Потёртая, с капюшоном и логотипом старого тура на спине — уже почти стёрлась надпись, но всё ещё читалась:

«Burn gently, but burn».

Посмотрела на себя. Белые, выжженные краской волосы спадали сухими паклями на лицо, запутались в подвеске на шее. Убрала их назад, за уши. Посмотрела в глаза своему отражению. Улыбнулась. Криво. Без веселья. Но по-честному.

— Худший день, — сказала я отражению.

— —

— Идеально для новой строчки.

Развернулась и вышла в ночь.

Холод скользнул по шее, как пальцы незнакомца. Воздух пах не просто пылью и прошлогодней листвой — он пах уставшим городом, который выдохнул за день и остался один на один со своими тенями.

Сзади хлопнула дверь студии — короткий, глухой звук, как аккорд, не нашедший тональности.

— Возьми мне «Сникерс»! — крикнул Тоби.

Я усмехнулась, не оборачиваясь.

— Только если ты перепишешь тот бит, где ты стучишь, будто вскрываешь банкомат.

— Это была импровизация! — донеслось в ответ с обиженной гордостью.

Я улыбнулась — искренне. И вышла.

Темнота не давила, она просто была. Ночная ткань города — фонари в жёлтых ореолах, мокрый асфальт, мутные витрины и редкие фары машин, будто рыбы в чёрной воде. Где-то вдали пронёсся мотоцикл, звук растворился в сером небе.

Пахло железом, ветром, и чем-то родным — как будто тобой, только давно.

Я достала телефон. 22:47. Ещё не слишком поздно.

Пальцы сами набрали «мама».

Гудки были мягкими — как будто звонишь не в другой город, а в детство.

— Селеста? — голос мамы был тёплым, как старое одеяло. Уставший, но внимательный.

— Привет. Не разбудила?

— Нет. Читала. А ты как, солнышко? У вас же скоро концерт?

Я пересекла улицу, шаги эхом отдавались по мокрым плиткам.

— Мы только что репетировали. Почти. Ну... пытались.

— Опять что-то случилось?

Я сглотнула. Небо глядело на меня без эмоций.

— Да. Интервью вышло. Помнишь, то, которое я делала для Indie Pulse?

— Конечно. Я ведь знаю, ты не любишь делиться личным.

— Я и не делилась. Почти. Но она... вставила. То, что обещала не публиковать. Про Лео.

— Ах... — в трубке повисла пауза, полная понимания. — И ты злишься?

Я хмыкнула, свернув за угол, где магазин светился как маленький островок тепла.

— Я чувствую себя... глупо. Уязвимой. Как будто стою на сцене голая, а зрители листают мой дневник.

— Селеста. Уязвимость — не слабость. Это признак силы. Ты не обязана быть непробиваемой.

— Но я и не просила делать из моего молчания кликбейт.

— Люди часто не умеют отличить искренность от сенсации. Особенно те, кто привык работать словами, а не чувствами.

Я остановилась у входа, не заходя внутрь. Пальцы всё ещё сжимали телефон.

— Мам. Я просто хотела, чтобы меня понимали через музыку. А теперь кажется, что меня распотрошили и вывесили в витрину.

— А ты всё равно продолжай петь. Именно поэтому ты им и нужна. Потому что ты настоящая.

— Даже когда хочется спрятаться?

— Особенно тогда.

Я прикрыла глаза, вдыхая запах тёплого хлеба, пластика и дешёвого кофе из киоска у входа.

— Спасибо.

— За что, солнышко?

— За то, что всегда есть. Рядом.

Мама не ответила сразу. Только выдохнула — тот самый мамин выдох, в котором всё: и усталость, и любовь, и годы.

— Всегда.

— Ладно, пойду. А то мальчики останутся без ужина...

— Вам не нужны деньги? — раздался чей-то голос на заднем фоне, немного глуше, но отчётливо.

Папа.

— Нет, пап, спасибо, — ответила я, чуть улыбнувшись.

— Точно? — и тут же, как всегда, он выхватил у мамы телефон. Голос стал ближе, настойчивее, с оттенком строгости, за которым пряталась забота.

— Ты точно-точно?

— Да, пап. Точно, — повторила я, стараясь не закатить глаза. Он и так это услышит по интонации.

— Погоди.

Пауза. Тихий шелест — он что-то быстро нажимал. Я хотела сказать, что не надо, что справлюсь, что мы взрослые люди, мы же турами зарабатываем, у нас стримы, мерч, всё нормально...

— дзынь.

Экран загорелся.

Я оторвала телефон от уха и посмотрела на уведомление.

Перевод от: Льюис М.

+2 526 $

Текущий счёт: 5 345 $

Я застыла на месте. У входа в круглосуточный, с автоматом кофе и продавщицей, листающей журнал. На улице шумел город. А внутри меня — вдруг стало так тихо, будто всё ненужное выдохлось.

— Пап... — прошептала я, вернув телефон к уху.

— Я тебя люблю, — сказал он просто. Так, как только он умел — без излишков, но с такой силой, что сердце дрогнуло. — Приезжай поскорее.

Я стояла с телефоном у уха, с уведомлением на экране, с усталостью в теле и мягкой нежностью, накрывшей, как старое одеяло.

— Обязательно, пап. Обязательно.

Он кивнул — я это знала, хоть и не видела. А потом трубка щёлкнула. Я осталась одна, в ночи, у дверей магазина.

И впервые за день мне захотелось домой.

Не в гримёрку. Не в залы. Не в плейлисты.

А туда, где мама всё ещё греет чай на плите,

где папа чинит мою старую гитару,

где можно просто быть — не «Селеста Мэрин», а их девочка. Дочкой.

Выдернула себя из ненужных мыслей, и толкнула дверь. В лицо пахнуло теплым воздухом — с привкусом разогретой пластмассы, сладких булочек и чего-то кислого, вроде старого йогурта, затерянного на полке «2 по цене 1».

Ночной магазин встретил меня пустотой и фоновым радио — в колонках играла старая баллада 90-х, голос певицы выл как сирена, но на удивление подходил под настроение.

Охранник у входа спал сидя, спрятав лицо в капюшон. Из-под стула торчал чай в пластиковой бутылке и надкусанный батончик.

Я кивнула ему по инерции. Пошла вдоль стеллажей.

Колёса тележки скрипели в ритме усталости. Скрип-скрип — как будто у неё тоже был тяжёлый день.

Молоко. Мюсли. Сыр в форме сердечек.

Я повертела его в руке.

— Господи, что за хрень, — пробормотала себе. Поставила обратно. Любовь в форме пластмассы — слишком в лоб.

Прошла мимо шоколадок. Тормознула. Вернулась. Взяла два «Сникерса».

Прошла мимо шоколадок. Тормознула.

Вернулась. Взяла два «Сникерса». Один — для Тоби. Второй... ну, бывает, что и я человек.

Заморозка. Пельмени лежали как безработные — скучно и в одинаковых позах. Пицца с надписью «Осторожно: острая» смотрела вызывающе. Взяла её. Затем — чай. Лимонный. Как у мамы. Потом — сигареты. Не самые дешёвые, не самые дорогие. Просто те, что всегда были в кармане после концертов.

Когда подошла к кассе, за прилавком сидела девушка лет двадцати с чем-то. Светлые волосы, собранные в пучок, ногти в блёстках, на губах леденцовый блеск. Она что-то смотрела в телефоне, не поднимая глаз.

Я выгрузила продукты.

— Всё? — спросила она монотонно.

— Всё, — ответила я, доставая карту.

Она начала сканировать. Молоко. Пицца. Шоколадка.

А потом остановилась. Замерла. Подняла глаза. И вдруг... пригляделась.

— Слушайте... вы... это случайно не... Селеста Мэрин?

Я чуть вздрогнула. Внутри что-то сжалось — как каждый раз, когда тебя ловят в момент, когда ты не «звезда», а просто девочка в капюшоне и с красными глазами.

Я посмотрела на неё и чуть улыбнулась.

— Случайно — да. Только давай без фото, ладно? Я сегодня... не в образе.

Она кивнула. Быстро. Почти виновато.

— Я узнала не по лицу. По голосу. Он... как в песнях. Только живее.

Мои пальцы сжали ручку пакета чуть крепче. Я кивнула.

— Спасибо. Правда.

— Вы в порядке? — спросила она вдруг. Без лишнего. По-человечески.

Я на мгновение растерялась. Потом кивнула снова.

— Почти.

Она не стала расспрашивать. Только улыбнулась и сказала:

— Тогда пусть хотя бы чай будет тёплым.

— Пусть, — повторила я. — Спасибо.

Я вышла из магазина и, не успев подумать, закурила прямо у входа. Руки дрожали — не от холода, а от нервов, которые не отпускали с самого интервью. Пламя чуть не вырвалось из пальцев — пришлось заслонить ладонью, чтоб не задул ветер.

— Ну заебись, — пробормотала я сквозь первую затяжку. — Узнают же теперь даже в ночнушке.

— А как вас не узнать, — голос раздался справа, слишком близко. Почти в ухо. Я резко обернулась.

Он стоял в полуметре. Как будто вырос из асфальта.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может чуть старше. Чёрная куртка, серая вязаная шапка, надвинутая до бровей. Щетина, чуть смуглая кожа, глаза... серые. Точнее — серо-зелёные, с каким-то потаённым блеском. Не светились, не давили — просто смотрели. Внимательно. Как будто он меня знал.

Я инстинктивно сжалась. Не шагнула назад — но тело дернулось.

— Не будет зажигалки? — спросил он, как будто ничего странного не случилось. Будто мы были знакомы, а разговор о погоде — обычное дело.

— Что? — я моргнула, чуть покачнувшись.

Он кивнул на свою сигарету. Та была почти погашена — он держал её в зубах неуверенно, как будто давно не курил. Или просто не привык просить.

— Зажигалка, — повторил он, чуть мягче.

Я достала её, не отрывая взгляда. Передала. Он поднёс пламя, прикрыл ладонью. В этот момент его рукав коснулся моего — и я едва не отдёрнулась, но не сделала этого. Он выдохнул дым. Отошёл на шаг.

— Спасибо, — сказал он просто. Буднично. Как будто мы не стояли посреди ночи, не закуривали, как два сбежавших от своих жизней призрака. — Ночь, конечно, дрянь, но... своя.

Своя.

Я задержала дыхание, прежде чем выдохнуть дым. Это слово почему-то зацепило. Оно было тёплым, как чужая рубашка, надетая не по погоде. Ночь и правда казалась своей — в ней было что-то уставшее, как будто она знала про всё, что я пережила сегодня. Эта ночь не обещала ничего хорошего, но и не осуждала. Просто была.

Пауза между нами повисла — лёгкая, терпкая. Ни глухоты, ни тишины — просто ожидание, что кто-то скажет следующее.

— Так что, — он повернулся чуть ко мне, как будто искал подходящий момент, — это правда? Что у тебя роман с каким-то Лео?

Я фыркнула. Иронично. 

Внутри всё сжалось, словно от колючего шума в наушниках — неожиданного, режущего. Я снова почувствовала, как щёлкают вспышки, которых не было, как пульсирует унижение от той статьи. Я покосилась на него исподлобья. Инстинктивно. Не чтобы напугать — а чтобы спрятаться.

— А вы тоже журнал Indie Pulse читаете? — спросила я, натягивая на голос ту самую саркастичную броню, которой пользовалась, когда было слишком больно.

Он усмехнулся. Быстро, будто не хотел — но не удержался. Улыбка получилась живая. Теплее, чем ожидалось.

— Нет. Просто умею читать заголовки, как и все.

Пауза. Взгляд чуть мягче.

— Но, если честно... вы выглядели так, будто сейчас не романом заняты, а как бы не взорваться.

Я чуть качнула головой. Он снова попал. Слишком точно. Словно дёрнул за провод, который я давно пыталась не замечать.

— Попадание, — выдохнула я, делая ещё одну затяжку. — Не часто встретишь аналитиков у магазина в полночь.

— А я не аналитик, — он пожал плечами. — Просто у меня чуйка.

Он отвернулся. Посмотрел куда-то в сторону дороги, где фонари вымывали асфальт из темноты. Молчал. И в этом молчании было что-то странно личное. Как будто он знал больше, чем должен.

— Когда человек дымит, как тепловоз, с пиццей под мышкой и глазами, полными хаоса... — он снова посмотрел на меня, — он явно не из тех, кому сейчас хочется внимания.

Я не ответила сразу. Сигарета обжигала пальцы, дым щекотал лёгкие, и вдруг мне стало... не легче, но спокойнее. Неожиданно. Как будто кто-то не копался во мне, а просто увидел — и не отвернулся.

— Хаос — это моё второе имя, — пробормотала я, и впервые за весь день уголки губ дрогнули. Почти улыбка.

— А я — Майк. И я не попрошу автограф, — протянул руку.

Жест был простой, честный, без намёков. Я протянула свою в ответ.

— Селеста. И я тебе за это благодарна.

— Провести тебя? — спросил он, легко, без нажима, кивая в сторону улицы. — Я не маньяк, если что. Просто тут по вечерам... странные типы бывают. Кроме нас, конечно.

Я хмыкнула.

На самом деле — да, я волновалась. Мир сегодня казался шершавым и хрупким, как старая виниловая пластинка: чуть сильнее надавишь — и всё пойдёт трещинами.

— Если начнёшь говорить о смысле жизни и энергетике города — я сразу сверну в подворотню, — предупредила я, вскинув брови.

Он усмехнулся, легко и устало.

— Обещаю максимум — банальные рассуждения о том, как странно пахнет у ночных магазинов.

Я хмыкнула, но не ответила. Было что-то правильное в его голосе. Он не навязывался. Не пытался залезть в голову. Просто... был рядом. Как будто знал, как ходить рядом с человеком, которого сжало изнутри. Как будто делал это раньше.

Мы пошли по тротуару. Мои шаги отбивались от асфальта, как небрежные хлопки по потертому барабану — не ритм, а просто звук, чтобы не сойти с ума в тишине. Он не шёл слишком близко — не нависал, не коснулся ни разу. Но при этом будто точно чувствовал, где моя граница. И не подходил к ней. Ни словом, ни телом.

Пакет в руке шелестел, как бумажные воспоминания. Сигарета дотлевала, оставляя сухой вкус на языке. Усталость подбиралась под кожу — тёплая, вязкая, как сон после долгой дороги.

Я вдруг поймала себя на том, что не хочу, чтобы он молчал.

— Ты часто здесь бываешь? — вырвалось у меня.

Он кивнул, даже не оборачиваясь.

— Иногда. Работаю рядом. Монтаж, свет, сцена. Иногда рейды на фестах. Иногда — просто ночь и кофе.

Свет и сцена. Мне это было близко.

— То есть почти своя тусовка?

Он выдохнул дым — длинно, с расстановкой. И кивнул.

— Своя, да. Когда-то даже играл. На басу. Но потом... — он чуть усмехнулся, — знаешь, жизнь. У неё свои аккорды.

Слова повисли между нами, как гудок в наушниках перед тем, как начнётся песня. Я вдруг почувствовала, как во мне что-то отпускает — не боль, но сжатость. Как будто мы оба — два обломка, что вдруг совпали по форме.

Мы прошли несколько шагов в тишине. Только наши шаги, дыхание и отдалённый лай, тонущий где-то во дворах. И тут он сказал. Нежданно, буднично. Как будто рассказывает не про важное, а про погоду:

— Я знал Лео. Давно. Мы были... ну, очень близки в какой-то момент.

Мир не дрогнул. Но я — да. Я остановилась. Ноги сами встали, как будто я упёрлась в невидимую стену. Он заметил и тоже замер. Молча. Без попытки сгладить.

— Что значит «были»?

— Мы учились вместе. Жили в одном доме почти два года. Играли в одной группе — до того, как он ушёл. Он тогда искал... свет, наверное. Или шум. Не знаю. Искал, чего-то.

Я сглотнула. Пусто во рту. На языке — пепел.

— И что с ним сейчас?

Майк на секунду прикрыл глаза. Пальцами прошёлся по подбородку, словно выискивая точные слова между щетиной.

— Он... скатился. Не в ад, нет. Просто... не туда, куда бы он сам хотел. Словно всё, что он пытался заглушить, стало громче. А всё, что было важно — как будто перестало звучать.

Зазвенело в ушах. Не от грома. От этого спокойного, страшного «перестало звучать». У меня внутри что-то дрогнуло. Как будто кто-то провёл по струнам без медиатора — тихо, но больно.

Я слышала в голове голос Лео. Как он смеётся. Как поёт. Как дышит в микрофон слишком близко, потому что никогда не держал дистанцию. Его голос был моим аккордом. Моим эхом. Моей первой песней.

— Он вспоминает? — спросила я, не узнавая свой голос. Он стал хрупким. Как стекло в кармане.

— Думаю, да. Но делает вид, что нет. Иногда, когда очень пьяный — вспоминает честнее.

Честнее. Я знала это слово. Знала, как оно болит, когда не совпадает с поступками.

Я просто кивнула. Слов больше не было.

Мы дошли до поворота. Отсюда уже виднелась наша студия. Она светилась тускло, как маяк, усталый после шторма. Я взглянула на неё и вдруг поняла, что не готова войти. Не сейчас.

— Спасибо, Майк, — сказала я тихо. — За то, что шёл рядом. И за то, что не полез.

Он чуть улыбнулся — уголками губ. Без слов благодарности. Просто принял. Понял.

Он уже почти скрылся в темноте, но вдруг остановился — как будто что-то забыл. Повернулся не полностью, наискось, бросил взгляд через плечо. В его глазах не было ни угрозы, ни упрёка — только странная, неуместная вежливость, будто он знал больше, чем должен.

— Если вдруг начнёшь чувствовать, что звук стал слишком чистым, — сказал он негромко, — возможно, кто-то просто настроил тебя под себя.

Он не объяснил. Не уточнил. Просто кивнул — будто попрощался, или — как будто отдал дань чему-то большему.

И ушёл.

Я осталась стоять.

Сигарета тлела в пальцах, уже почти обожгла, но я не замечала — дым щекотал лицо, стелился в волосы, смешивался с запахом расплавленного сыра, дешёвого шоколада и выдохшегося воздуха из магазина. Пакет в руке оттягивал плечо, будто напоминал: ты не героиня драмы, ты просто усталая девочка с вечерними покупками и сломанной тишиной в голове.

А внутри... внутри было так странно. Словно кто-то — наконец — выдернул из розетки старый фонящий усилитель, на котором слишком долго играли всё подряд: паника, стыд, усталость, злость. Наступила тишина. Не уютная. Не чистая. А настороженная, как в зале, где вот-вот должен выйти оркестр — и ты не знаешь, какую пьесу сыграют.

Я пыталась отдышаться. Прийти в себя. От Майка, от слов, от странного ощущения, что он не просто мимо проходил, а будто знал, куда идти, с кем говорить, и — зачем.

И тогда, как всегда в самый неожиданный момент, — голос.

— Ты чего тут стоишь? — Тоби. Точно так же, как всегда: резкий, внезапный, но не грубый.

Я вздрогнула. Моргнула. Он стоял в дверях студии, подсвеченный тусклым светом изнутри, в моей старой клетчатой рубашке, которую таскал по привычке, как трофей или оберег. На нём она всегда сидела как надо — чуть небрежно, но по-настоящему.

Я оглянулась — Майк исчез. Как растворился. Ни шага, ни тени. Никакого следа. Только воздух чуть дрожал, как после удара баса.

— Я... да так, — буркнула я и дёрнула плечом, словно стряхивая чужую историю. Сделала шаг внутрь, и будто прошла сквозь завесу.

Внутри было тепло. И знакомо. И совсем другой мир.

Пахло чаем с лимоном, затёртой нотной бумагой, пылью, застрявшей в ковре, и чем-то ещё — старым, родным, настоящим.

Мальчики были на местах. Каждый — как элемент схемы.

Тоби снова подкручивал стойку, Элай жевал что-то и читал список расходов, Джейс сидел на полу с гитарой, поглаживал струны, будто разговаривал с ними мысленно.

Как будто всё по-прежнему.

А у меня в голове — эхо слов.

Иногда люди думают, что всё сказано. Но на самом деле — всё ещё нет.

Я медленно поставила пакет на подоконник, расстегнула куртку, скинула капюшон. Всё делала в молчании. Не потому что не хотела говорить. А потому что не знала, с чего начать.

— Сел... — Элай посмотрел на меня внимательно. — Ты как будто кого-то увидела.

Я сглотнула. Ощутила, как щиплет нос — от ветра или слов, не знаю.

— Я... Майка.

— Майка? — Тоби выглянул из-за тарелок. — Это кто вообще?

— Просто... парень. У магазина. Попросил огня. Мы немного пошли вместе. Он... он знал Лео.

Наступила тишина. Тот тип тишины, в которой никто не хочет быть первым, но всем интересно.

Джейс поднял голову. Его взгляд — прямой, чистый, почти жёсткий. Он всегда так смотрел, когда чувствовал, что кто-то играет не по-честному. Или когда нужно было вытянуть из меня то, что я старалась спрятать.

— И что он сказал?

Я опустилась на край усилителя. Сложила руки на коленях, уставилась в пол.

— Сказал, что Лео... скатился. Не в трэш, не в грязь, а просто — мимо сея. Словно всё, что он пытался заглушить, стало кричать громче. А всё, что любил — стихло.

Слова повисли, как гриф над струнами.

— Он вспоминает, — добавила я чуть тише. — Но делает вид, что — нет. Иногда, когда пьян... — я сглотнула. — Тогда да. Вспоминает по-настоящему.

Никто не перебил. Не вмешался. Даже Тоби. Даже Элай. А Джейс сказал только:

— Кто он, этот Майк?

Я прикусила губу. И поняла, что не знаю.

Кто он?

Тот, кто оказался рядом в нужную минуту?

Тот, кто видел Лео с другой стороны?

Тот, кто знал, что я буду там?

Тот, кто следил за мной?

— Я не знаю, — честно ответила. — Но он смотрел на меня... как будто знал, что история ещё не закончена. Что мы только на середине.

Мы снова замолчали.

А потом я встала, подошла к стойке, взяла блокнот.

Открыла чистую страницу. Вдохнула. И написала, не думая:

«Всё ещё не сказано.
Пока ты молчишь — я пою за двоих.»