Выкупленные

На кухне пахло кофе, чуть пережаренным тостом и остатками вчерашней пиццы, которую кто-то (возможно, Тоби) умудрился подогреть в тостере. Солнце с трудом пробиралось сквозь пыльное окно, рисуя бледные квадраты света на старом линолеуме. Было позднее утро, или уже почти день — никто из нас не носил часы.

Я сидела на краю стола, болтая ногой в растянутом носке, и жевала хлопья из кружки — потому что тарелки были заняты творогом, колбасой и непонятной субстанцией в стеклянной банке, подписанной от руки: «Паста? Наверное?»

Элай, как всегда, сидел прямо, спина как по линейке, рубашка с закатанными рукавами — даже за завтраком. Он резал яблоко аккуратно, будто собирался кого-то этим впечатлить. Джейс растянулся в углу дивана, положив гитару на колени, но пока не играл — просто щёлкал струны ногтем, ритмично, машинально. Тоби стоял у плиты и пытался победить яйца-глазунью, но с каждой попыткой становилось понятно: это скорее концептуальное блюдо, чем завтрак.

— Ну что, — сказал он, развернувшись с лопаткой в руке. — Кто сегодня первый моется?

— Ты, если смоешь сковородку, — сказала я, указывая на нечто нагаристое и шипящее.

— Предательство. Прямо за завтраком, — он прижал руку к груди, изобразив драму. — А я, между прочим, почти не убил никого этой ночью.

— Почти — не считается, — буркнул Элай, наливая себе ещё кофе. — Ты храпел так, что у меня кот сбежал. А у нас нет кота.

Джейс хмыкнул, не поднимая глаз.

— Какие планы на день? Кто-нибудь собирался отвечать Дэнни из агентства?

— Я, — подняла я руку. — Но сначала надо вернуться к демке. Мы не закончили второй куплет.

— Потому что кое-кто закрыл ноут с фразой «я больше не могу петь про этого придурка», — напомнил Тоби, щёлкнув пальцами.

— Потому что я правда не могу, — я пожала плечами. — Ну ладно, не всегда. Сегодня — попробую.

— Сегодня, кстати, встреча с звукарём, — напомнил Элай. — Пять вечера. Он сказал, что у него новый плагин, и он хочет «пощупать наш саунд».

— Надеюсь, он имел в виду не нас, — пробормотал Джейс.

— А ещё... — я глянула на телефон. — Сегодня новая статья в «Underground Fix», про нас. По слухам, с «неожиданными подробностями».

— Прекрасно, — протянул Элай. — Опять сплетни?

— Если там хоть слово о том, что мы «рассыпались после вечеринки с виски и слезами» — я добавлю это в описание группы. Как официальный жанр, — сказала я, и все рассмеялись.

— Сел, — подал голос Элай, убирая кружку со стола. — Можешь прочитать статью? Мне сейчас никак, а кто-то должен знать, чего там они навыдумывали.

Я кивнула, вытерла пальцы о штанину и потянулась за телефоном. Сердце сжалось — привычно. Уже по заголовку было ясно: «Снова они. Снова слухи. Снова грязь».

Открыла ссылку.

«Селеста Мэрин в компании неизвестного мужчины у ночного магазина. Новый роман или случайная встреча?»

Под фото я узнала себя сразу — капюшон, пакет в руке, усталое лицо, сигарета в пальцах. А рядом — он. Майк. Не в фокусе, немного в тени, но достаточно, чтобы спекуляции разрослись, как плесень. Он стоял близко. Слишком близко для тех, кто хотел бы видеть во всём драму.

«Наш инсайдер сообщает, что Мэрин провела ночь в компании незнакомца, с которым, по слухам, её может связывать нечто большее, чем просто обмен зажигалкой...»

— Да они из любой чёртовой тени делают любовника, — пробормотала я.

— Что там? — спросил Джейс, всё ещё щёлкая струны.

— Фото. Майк. У магазина. Подпись — «неизвестный мужчина». Лица почти не видно, но они уже строят теории.

— Прекрасно, — фыркнул Тоби. — Сначала Лео, теперь таинственный тип в капюшоне. Ты у нас прямо сердце сити-гриме.

— О, а вот и вторая часть марлезонского балета, — Элай протянул мне свой телефон. — Статья от того же автора.

Я взяла. Прочитала заголовок и чуть не захлебнулась кофе:

«Тоби Лоусон — бисексуал или гомосексуал? Наши источники утверждают: 'он всегда был близок с Джейсом Риверсом'»

— ЧТО?! — Тоби подпрыгнул, выхватив телефон. — Да блин! Что за...

— Спокойно, — сказал Джейс, не отрываясь от настройки педалей. — Нас ещё не женили. Уже успех.

— Уж лучше бы женили! — заорал Тоби. — Это же... да они охренели! Откуда они это тянут?!

— С фотки, где ты спишь у меня на плече, — пожал плечами Джейс. — И подпись: «чувственные отношения, скрытые под маской дружбы».

— Я был пьян! И мне было удобно! — Тоби махал руками, будто хотел физически отогнать саму мысль. — Я спал на всех вас! Где мои статьи с Элаем и Селестой в обнимку? Где?!

— Где? — спросила я. — В архивах фанфиков, скорее всего.

Мы все рассмеялись. Громко, почти с истерикой. Но смех сбил напряжение — и это было нужно.

— Я не должен это оправдывать, да? — спросил Тоби. — Не обязан ничего доказывать?

— Нет, — сказал я. — Не обязан.

— Они могут писать, что хотят, — добавил Джейс. — Но мы — это мы. И либо они примут, либо сдохнут от интереса.

Молчание. Только пульс — у каждого свой, но сбитый.

— А Майк? — тихо спросил Элай, как будто между делом, будто бы в проброс, наливая себе остатки чая из заварника, что уже начал остывать.

Я подняла взгляд. Его голос прозвучал неожиданно мягко, почти нейтрально. Но я знала — у Элая ничего не бывает просто так. Он всегда слышит чуть больше, чем говорит. Всегда смотрит в корень. И всегда спрашивает только тогда, когда уже знает часть ответа.

Хочу ли я найти Майка?

Хотела? Нет.

Зачем.

Он был просто человеком. Просто голосом рядом, когда было слишком тихо. Просто зажигалкой и тенью на стене. Просто тем, кто вдруг оказался неравнодушен в час, когда даже я сама к себе — нет. Прохожий. Незнакомец. Тепло чужого плеча на фоне ночного города, который никогда не спрашивает, как ты.

— Нет, — сказала я, чуть тише, чем планировала. — Не хочу. Он просто... человек, что проводил меня до угла.

Я потянулась за кружкой, чтобы не пришлось смотреть ни на кого из них. Чай уже остыл. Как и всё внутри. Как и утро, которое снова начиналось с домыслов, вымыслов и попыток дышать ровно, когда снова пишут не о музыке, а обо мне.

Джейс только кивнул, не комментируя. Элай ничего не сказал. А Тоби посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг нарочито бодро хлопнул ладонью по столу:

— Ну что, мои бисексуальные дамы и господа, может, уже на репу двинем? Пока о нас ещё не написали, что мы сектанты?

Я усмехнулась сквозь тяжесть в груди.

— Тоби, ты — национальное достояние. Без тебя я бы уже легла в позу эмбриона под клавишами.

— У нас нет клавиш, Селеста.

— Тем более. Тогда собираемся? — Я успела выдохнуть последнее слово, как уже соскочила со стола, подхватила полотенце с радиатора и рванула в ванную. Дверь с глухим щелчком захлопнулась за моей спиной, будто отделив меня от всего, что было снаружи — стола, завтрака, разговоров, реальности.

— Сел! Нет! — заорал Тоби, и я почти видела, как он хватает голову руками. — Ты же там будешь миллион лет! Там после тебя такая парилка, будто баню в стиральной машине включили!

— Я быстро, — крикнула я сквозь шум воды, хватая шампунь. — Только душ, и всё!

— «Только душ», ага, мы это слышим с 2017 года! — донёсся голос Тоби. — Напомни, кто на прошлой неделе слушал два альбома подряд в ванной и вышел с распаренными ушами?

Я закатила глаза, намыливая волосы.

— Это была терапия!

— Это был саботаж графика, — буркнул Элай где-то в стороне. — Нам через два часа грузиться.

— Через три! — встрял Джейс, всё так же перебирая струны. — У нас ещё время. Пусть она выдыхает.

— Спасибо, Джейс, — пробормотала я, хотя он меня не слышал. Или слышал. С ним это всегда как с молитвой — не ждёшь ответа, но чувствуешь, что кто-то рядом.

Пена стекала по плечам. Пар закружился, как занавес, пряча меня от мира. От этой кухни, от их голосов, от фотографий в статьях и лиц без лиц.

Я просто стояла под водой. Секунды тянулись, как гитарные струны, когда на них никто не играет. Словно воздух в ванной напитывался мыслями, пока не становился слишком плотным.

«Ты хочешь найти его?»

Глупость. Но почему отзывается?

Голос Тоби за дверью снова:

— Сел, если ты через пять минут не выйдешь, я выломаю дверь. И войду с песней!

Я прыснула от смеха.

— Только попробуй — и будешь петь на октаву выше, чем привык!

— Запишем как бонус-трек, — отозвался он с довольной ухмылкой в голосе.

Я выдохнула. Всё-таки... дома. Всё-таки — свои. Даже если внутри меня пока всё звенит, как оголённый провод.

Я вышла из ванной, укутавшись в полотенце, как в броню. Волосы ещё капали на плечи, и пар, будто не желая отпускать, полз следом в коридор.

— Ну наконец-то! — Тоби театрально застонал, сидя за столом с полупустой миской хлопьев. — Мы тут уже успели состариться и переродиться. По гороскопу — теперь девственницы.

— У тебя был шанс переосмыслить жизнь. Не жалуйся, — я мимоходом чмокнула его в висок, проходя на кухню. Он фыркнул, но улыбнулся.

— Эй! — закричал Тоби мне вслед. — А ты зачем такая милая, если знаешь, что я не могу на тебя злиться?!

— Манипуляции — мой главный инструмент. Музыка — на втором месте, — крикнула я из-за угла и нырнула в свою комнату.

Там пахло парфюмом, лаком для волос и терпким ароматом крема для лица. Я вытерла зеркало краем полотенца, глянула на отражение. Уставшая, но не сломанная. Стукнула щёткой по столешнице, достала подводку.

Пока я красилась, за дверью началась война.

— Элай, отойди! Я был первым! — Тоби гремел, как барабаны в припеве.

— Ты был первым только в том, чтобы забыть трусы! — парировал Элай, и послышался глухой звук — кажется, кто-то упёрся плечом в дверь ванной.

— Джейс! Скажи ему, что я был первым!

— Я не вмешиваюсь в дела смертных, — голос Джейса был бархатно-спокойным. — Я уже умылся у кухни. Не знаю, кто из вас воняет сильнее, но если бы я был звуком — я бы вас заглушил.

— СУД ПО ВАННОЙ! — взревел Тоби. — Селеста! Назначь справедливого победителя, ты наша фронтвумен!

Я закатила глаза, продолжая аккуратно рисовать стрелку.

— Кто принесёт мне кофе — тот и пойдёт первым!

Мгновенная тишина. Потом топот. Потом два удара, как будто они врезались друг в друга в коридоре. Потом:

— Я взял чашку!

— А у меня уже налит!

— Ты перехитрил меня, ты мерзавец!

— Я — искусство, малыш, я живу в хаосе!

Я рассмеялась, едва не смазав тушь. Помада на губах ложилась как ритуал — ровно, насыщенно, как будто я не просто собиралась, а надевала боевую маску. Каждый слой — защита.

За дверью снова послышался визг, потом смех, потом плеск воды и мат.

Я вышла из комнаты, как будто из гримёрки после финального аккорда. Всё было на месте — и ни одной лишней детали.

На мне была короткая чёрная юбка, слегка помятая, как и положено настоящему бунту, сетчатые колготки с затяжкой на правом бедре — память о том концерте в Портленде, где я прыгала со сцены прямо в толпу. Футболка — старая, чуть растянутая, с винтажным логотипом несуществующей группы и вырезом, который, как говорил Тоби, «знал больше, чем надо». Поверх — тонкий полупрозрачный пеньюар, будто украденный у рок-н-ролльной ведьмы. Лёгкий, струящийся, почти неощутимый, но именно он собирал весь образ воедино.

Волосы я стянула в небрежный хвост, с выпущенными прядями у висков — чтобы ветер имел что трепать. Макияж — густая подводка, тёмно-вишнёвые губы и лёгкий блеск на скулах, словно я только что сошла со сцены в пятом часу утра, где был и дым, и крик, и чужие руки.

На ногах — старые боевые ботинки, из тех, что пережили больше гастролей, чем любой наш менеджер.

Я чувствовала себя... собой. Чуть уставшей, но острой. Как струна, что дрожит от недавнего аккорда.

На кухне Тоби всё ещё доедал хлопья, параллельно листая мемы на телефоне. Джейс уже собирался выйти: чёрная рубашка, волосы забраны, гитара в чехле, как всегда на плече — он никогда не шёл без неё, будто это его часть тела.

Элай, конечно, выжидал. Строгий, собранный, в любимой серой футболке и джинсах, с рюкзаком, в который вмещалось всё: от папки с графиками выступлений до запасных струн, шоколадок и аптечки. Всегда готов. Даже когда мы — нет.

Мы все разъезжались по своим делам: у Тоби — съёмки с каким-то подкастером, у Элая — встреча с агентом, Джейс собирался заехать к знакомому звукорежу, а у меня — студия. В одиночку. Чтобы попробовать родить хоть одну новую строчку, которая не будет казаться чужой.

Но прежде — кофе, сигарета и ещё пара насмешек друг над другом.

***

Машина урчала низко, убаюкивающе. Внутри пахло кожей, кофейным стаканчиком и чем-то ещё — немного табаком, немного дождём. Джейс всегда пах вот так. Как вечер после концерта, когда уже не больно, но ещё звенит.

Мы ехали молча. Впервые за весь день — без музыки. Только город скребся фарами по капоту, а в окнах проплывали витрины, фонари, чужие жизни.

Он держал руль одной рукой. Вторая — с кольцом на среднем пальце — лежала на колене. Джейс молчал так, как умел только он. Не глуша, не давя — а будто просто создавая тишину, в которой можно было наконец дышать.

— Ты окей? — спросил он вдруг, не глядя.

Я вздохнула. Плечи сами опустились.

— Вроде. А ты?

— Я? — уголок его губ дёрнулся. — Я просто шофёр, мадам. Возите меня по городу, кормите остатками пиццы и сажайте в неудобные разговоры.

— Не жалуйся. Остатки пиццы — это гастрольная валюта.

— Особенно когда с анчоусами.

Я усмехнулась. Он всё ещё не смотрел, но я чувствовала, что он ждёт. Не ответа — просто чего-то настоящего. Мы оба это чувствовали. Эту тонкую дрожь под рутиной.

— Джейс, — тихо сказала я. — Ты веришь, что мы... в безопасности?

Он посмотрел на меня впервые за всё время дороги. На секунду. В глазах — золото и ночь, как всегда.

— Нет, — просто сказал он. — Но я знаю, что ты — не из тех, кого легко сломать.

Я смотрела вперёд, на приближающийся поворот. Студия была уже рядом. Но было ощущение, что в машине мы плывём дольше, чем полагается.

— Про Майка... ты думаешь, он правда просто прохожий?

Джейс пожал плечами.

— А ты сама как чувствуешь?

Я молчала. Мы уже почти подъехали, свет студии — как маяк в темноте. А ответ внутри не складывался. Только тревожное «ещё не всё», пульсирующее в рёбрах.

— Я не знаю, — сказала я. — Но он смотрел на меня так, будто уже видел конец этой истории.

Машина остановилась. Я взялась за ручку, но он вдруг сказал:

— Если будет по-настоящему страшно — не молчи.

Я кивнула. Мы оба знали, что я всё равно промолчу. Но кивнула.

— Спасибо, Джейс.

— За что?

— За то, что ты всё ещё рядом. Даже когда молчишь.

— Молча я лучше.

Я вышла. Хлопнула дверью. Но постояла, пока он не уехал. А потом пошла внутрь.

В студии пахло привычно: смесь пыли, гитарных струн и чая, давно забытая чашка которого стояла на подоконнике — липкая, с ободком от губной помады. Я не помнила, чья. Может, моя. Может, гостя. Может, прошлой жизни.

Я закрыла за собой дверь, и только тогда позволила себе выдохнуть — медленно, глубоко, почти со звуком. Как будто весь этот день был плотной плёнкой на лице, и я наконец прорвала её ногтем.

На стене — плакаты старых концертов. Один из них был с дыркой от сигареты. Джейс тогда нервничал. Или я? Неважно.

Я прошла мимо стойки с педалями, мимо барабанной установки, сняла куртку и повесила её на спинку кресла. В зале было тихо. Почти слишком. Даже холодильник с мини-колой молчал, будто чувствовал настроение.

Села на старый диван, тот самый, что пах всем на свете: потом, вином, эфирным маслом лаванды, и немного тревогой. Он подо мной заскрипел, как будто тоже соскучился.

Взяла гитару. Она стояла у стены, чуть пыльная, но всё такая же — как собака, ждущая хозяина.

Коснулась струн. Тихо. Без аккорда. Просто, чтобы вспомнить, как звучит тишина между нотами.

«Ты хочешь его найти?» — снова всплыло. Голос Элая, спокойный, но внимательный. Как фонарь в тумане.

Я не знала, чего хочу. Врать себе — глупо. Я давно в этом городе, в этой жизни, в этих песнях. И всё равно иногда чувствую себя гостем. Не в студии, не на сцене, а в самой себе.

Может, я просто устала.

От ленты новостей, от вырезанных фраз, от чужих мнений, как будто они пишут стихи на моей коже без спроса. От камеры, от микрофона, от чьих-то рук, что хлопают после песни — не потому что прочувствовали, а потому что нужно хлопать. Усталость — не физическая. Она в голосовых связках. В каждом «спасибо», произнесённом с улыбкой, когда внутри хочется выть.

Я думала о доме. О детстве. О том, как мама хранила мои старые записи на плёнках, даже те, где я пищала, как комар под укулеле. О том, как папа всегда делал вид, что не волнуется, а потом переводил деньги без слов. О первой песне, которую я написала на кухне, глядя в окно. Она была про то, как мир иногда кажется слишком большим и чужим, чтобы в нём звучал твой голос.

И всё равно я пела.

И вот теперь — Майк. Просто прохожий. Просто мужчина у ночного магазина. Что-то в его голосе, в том, как он молчал, когда надо было молчать... Это не было флиртом. Не было игрой. Это была... ясность. Или обман? Или просто нужный момент?

Почему я думаю о нём? Он не оставил номер, не спросил моего. Просто исчез.

Я прикусила губу и перебрала струны снова. Неуверенно. Как будто на них лежала пыль не дней — лет. Минор сменился на что-то странное, расстроенное. Но я не поправила. Пусть звучит так — неидеально.

Песни не пишутся усилием. Они приходят, когда хотят. Иногда — в три ночи, когда ты в слезах и в халате. Иногда — за рулём, когда в голове пусто. Но чаще всего — когда ты разбита, но не до конца. Когда ещё можно собрать себя строчкой.

Я попробовала.

— Ты не позвонил — и это почти как ответ.

Ты не пришёл — и воздух стал легче.

Ты знал меня лучше, чем те, кто ближе всех.

Но выбрал молчать. И в этом — всё легче.

Звучало плохо. Пафосно. Приторно. Как ранняя я — до сцен, до признаний, до шрамов.

— Блядь, — выдохнула я, отбросив прядь с лица.

Сделала ещё попытку. Другой ритм, другой тон:

— Если бы ты остался — мне бы некуда было петь.

Если бы ты забыл — я бы перестала помнить.

Но ты выбрал исчезнуть. Без ссоры, без фальши.

Как будто я — не куплет. А просто фон в куплете.

Что-то защёлкнуло. Не в рифме. Во мне. Я чуть подалась вперёд, гитара скользнула по ногам. Слова пошли дальше — не гладко, но цепляясь, строя себя строчка за строчкой:

— Ты сказал: «это просто город, просто ночь».

Ты сказал: «забудь». Но я не умею проще.

Мир теперь делится на «до» и на «после».

А я осталась где-то в паузе. Между.

Я поставила последнюю ноту. Не закрыла блокнот. Просто села, глядя в пустоту — туда, где ещё витала эта песня. Сырая. Но уже настоящая.

«Если ты читаешь это, значит — я всё ещё думаю о тебе».

Я записала строчку сбоку. Как записку. Как признание. Без имени.

Хотя имя знала.

Майк. Или не Майк.

Я перечитала строчки, записанные в блокноте, и не удержалась — засмеялась. Не громко, не истерично, а как человек, который внезапно узнал себя в дурацком анекдоте. Смех вышел сухой, будто воздух в груди застоялся и давно просился наружу.

— О любви?.. — пробормотала вслух, скосив взгляд на неуверенные каракули на полях. — Бред. Нет. Не хочу. Не буду.

Слово «любовь» вдруг показалось мне липким. Как вата на конфетной палочке — вроде сладко, но лезет к пальцам и не отлипает. Чушь. Я же не она. Не из тех, кто сидит у окна с чашкой какао и пишет песни про «нас», которых никогда не было.

Да и... разве это была любовь?

Слова, взгляды, пара сигарет на двоих, разговоры про странные запахи у ночных магазинов и фразы, которые западают в кости. Разве это — любовь?

Я снова села на диван, подогнув под себя ноги. Блокнот лежал на коленях — чуть влажный от моей ладони, с прилипшим уголком к коже. Я открыла его на новой странице. Там, где ещё ничего не успело случиться. И стала писать.

Не про любовь.

Про нас.

Про то, как мы горим. Про то, как рвёмся. Про то, как сжимаемся до искры, чтобы взорваться в куплете. Про огонь, который не просит разрешения. Просто вспыхивает — и ты либо идёшь за ним, либо остаёшься в темноте.

Писала, не думая. Строчка за строчкой. Ритм — как шаги по улице, где ещё пахнет дождём и никому не важно, что на тебе.

И вот оно. Не песня. Манифест.

Не «ты мне нужен».

А «я тебя не боюсь».

Я дописала, уставилась в страницу, словно она могла ответить. Но страница — как зритель на заднем ряду. Она молчит, но всё поняла.

Дверь распахнулась с хрустом, будто воздух внутри сжался и треснул.

Я замерла. Слишком резко. Слишком громко для обычного визита. Пальцы сами сжали блокнот, как оружие, хотя в нём была только я — разобранная на строки.

Шаги. Уверенные, медленные. Не торопясь — как у того, кто уверен: его ждут.

Сначала — силуэт. Потом голос, едва слышный:

— Ты всё ещё поёшь?

Я не поднимала глаз.

— Лео?