Выкупленные

— Я знал, что ты здесь.

Голос раздался, как будто кто-то стёр песню посреди куплета.

Я обернулась.

Лео стоял в дверях, прислонившись к косяку, будто ещё не решил — зайти ли внутрь. В одной руке он держал костыль, второй с усилием удерживал равновесие. Он снял очки и смотрел на меня пристально, с тем выражением, которое я помнила — и которое теперь казалось чужим. Или, наоборот, слишком настоящим.

Он выглядел... странно. По-другому. Не хуже, не лучше — просто иначе. Как будто жизнь за эти годы потрепала его, но не сломала. Просто отломала кусок — и тот так и не прирос обратно.

Волосы у него были длиннее, чем раньше — густые, рыжевато-медные, упавшие на плечи волнами. Никакой укладки, никакого хаоса — только ленивое движение времени, которое текло по прядям. Он был в расстёгнутой рубашке с цветочным узором — слишком лёгкой для такой погоды, слишком контрастной для его состояния. Тонкие ткани и тусклая кожа — он выглядел, как картина: красивая, но с трещинами под лаком.

Глаза... Серые, с каплей янтарного на свету. Усталые, внимательные, полные чего-то невыносимо несказанного. Взгляд был таким же, каким он смотрел тогда, в последний раз — только сейчас в нём не было защиты. Только холодная честность.

Он шагнул вперёд, костыль чуть скрипнул по полу. И я поняла, что он держится из последних сил — но всё ещё держится.

— Привет, Селеста.

Я положила блокнот на стол — медленно, почти бережно, как будто он стал вдруг чем‑то слишком личным, чтобы лежать на виду. И встала. Ноги словно запутались в ковре, дыхание сбилось на вдохе. Он был здесь. Не на фотографии. Не во сне. Не в строчке старой песни. А здесь.

Спустя почти три года.

— Привет... — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Слишком осторожно. Слишком поздно.

Он кивнул. Осторожно шагнул вперёд. Костыль глухо ударил по полу. Странно: я столько раз представляла, как бы всё прошло, если бы он снова появился. В вариантах, где я бью его в лицо. Где ухожу. Где кричу. Где смеюсь. Но не было варианта, где я просто стою и не знаю, куда деть руки.

Он снова заговорил:

— Я не сразу решился. Знал, что будет... по-разному.

Он огляделся. Поймал взгляд гитары, стула, моего блокнота, на секунду задержался на нём.

— Ты всё ещё здесь. И, похоже, всё ещё поёшь.

Я хмыкнула — сухо, натянуто:

— Кто-то должен не молчать, когда ты исчезаешь.

Он опустил голову. Его волосы упали вперёд, скрывая лицо, и от этого он вдруг выглядел моложе. Или сломаннее. Я не знала, что хуже.

— Я не пришёл тогда... потому что думал, что так будет правильно.

— А вышло удобно, — бросила я, уже чуть громче. — Для тебя.

Пауза. Только скрип костыля и моё сердцебиение в ушах.

Он снова поднял глаза. И вдруг сказал:

— Я слышал твою песню. Вчера. Ты играла её вживую. Слова — они...

Он не договорил. Я знала, какие слова.

Он шагнул ближе. Я — назад.

— Не надо, Лео.

— Я просто хотел объяснить, — сказал он, и голос его звучал так, будто он сам не знал, с чего начать. Почти шёпотом, как будто боялся вспугнуть то, что ещё держало нас вместе хотя бы на одном дыхании.

— По поводу статьи? — спросила я резко. Не потому что хотела знать. Потому что хотела ударить. Чуть. Тонко. По краю.

— Нет... да... — он сжал пальцы на костыле. — Нет. Не только. Не это главное.

Он перевалился с одной ноги на другую, как будто сам себе мешал стоять. Движения у него были неловкие — не физически, скорее... энергетически. Как будто он потерял ритм и теперь не знал, как снова в него войти.

Я нахмурилась.

— Что с тобой?

Он не сразу ответил. Вдохнул. Медленно. Глубоко. И будто стал другим — чуть более собранным, но не менее опасным.

— Бизнес, — отрезал он.

Это прозвучало так... не его. Не по-Лео. Он всегда был про музыку, про чувства, про «не хочу подписывать это, потому что не чувствую правды». А тут — бизнес. Слово, которое не звенит. Оно глохнет на кончике языка.

Я моргнула.

— Бизнес?.. — переспросила, не до конца веря, что он это сказал.

Он кивнул. Упрямо. Словно подтверждая приговор.

— Какой, к чёрту, бизнес?

Он не ответил. Только оглянулся, будто проверяя, кто нас может услышать, хотя в студии кроме нас никого не было.

Я выдохнула и указала на диван.

— Присаживайся.

Он сел, как будто садился в воспоминание. Осторожно, будто опасался потревожить призрак, который уже сидел между нами. Его плечо чуть дрогнуло, костыль упал на пол с глухим звуком. Лео не поднял его. Только посмотрел на него, как на что-то давно потерянное.

— Всё началось не тогда, когда я ушёл, — сказал он, и голос у него был странный: будто надломленный и ровный одновременно. — А раньше. Ещё до тебя. До сцены. До нашей первой песни.

Я смотрела на него, не перебивая. Он всё ещё был красив. Даже с этими впалыми скулами, с этим серым под глазами, с этим чужим светом в глазах. Красив. И чужой.

— Я всегда знал, что музыка — не просто ноты. Это рынок. Это... структура. — Он усмехнулся. — Звучит отвратительно, да? А тогда казалось — романтично. Будто я вхожу в какой-то древний культ. Продаю душу не дьяволу, а индустрии. За шанс. За сцену.

Я молчала. И только вцепилась пальцами в подол своей юбки, чтобы не перебить.

— Мне предложили... — он провёл рукой по затылку. — Вливаться в систему. Играть по их правилам. Делать то, что «продвигает». И я согласился. Потому что был глуп. Потому что мечтал. Потому что не знал, чем рискую.

Он повернулся ко мне, и взгляд у него стал на секунду прежним. Тем самым. Тепло-проникающим. Раздражающе честным.

— Я тогда думал, что смогу вытащить тебя туда. Куда меня звали. Дать тебе всё: продюсеров, сцены, контракты. Без грязи. Просто... выстроить мост. Но мост оказался капканом.

Он замолчал. Я чувствовала, как пульс в ушах начинает сбиваться с ритма. Как будто музыка во мне — отказывается звучать.

— Меня выкинули, когда я стал неудобен. Слишком много вопросов. Слишком мало покорности. — Он рассмеялся. Тихо, горько. — Потом — авария. Потом — молчание. Я исчез не потому что хотел. А потому что иначе вас бы потянули за мной.

Я смотрела на него. Лицо не дрогнуло. Хотя внутри что-то закручивалось, как лента в кассете, которую вставили обратно после долгого забвения.

— А теперь ты вернулся, — сказала я. — Зачем?

Он замер. Повернул голову. И медленно, почти не дыша, ответил:

— Потому что они снова на сцене. И вы — в прицеле.

— Что? — вырвалось у меня. — Какой, к чёрту, прицел?

Я действительно не понимала. Мозг будто отказался складывать слова в смысл. Он говорил тихо, не шепча, но каждая фраза звучала так, будто перед ней надо было остановить музыку, вычеркнуть реальность и подготовиться к чему-то большему. К чему-то, чего я не хотела знать.

Лео смотрел на меня. В упор. Он знал, что сейчас скажет то, что нельзя будет «разуслышать».

— Музыкальный бизнес, в котором ты теперь — это не просто лейблы, не просто продюсеры и контракты. Это сцена, да. Но сцена — только фасад. — Он наклонился чуть ближе, почти шёпотом: — За ней — люди, которые не пишут песни. Они покупают. Образы. Голоса. Жизни. Они двигают рынки, как пешки. И у них есть правила.

Я отодвинулась на пару сантиметров. Мелочь — но он это заметил. Заметил и продолжил.

— Вы стали слишком... заметными. Упрямыми. Честными. Это никому не нужно. Они умеют гасить такие группы. Уводить в «креативные перерывы», подписывать на беззвучие. Или хуже.

Я качнула головой. Всё звучало как паранойя. Или фильм. Или сон.

— Стой. Лео. Ты сам слышишь, что говоришь? Мы... просто группа. Мы не революция.

— Именно, — тихо сказал он. — И это делает вас идеальными для продажи. Или — для устранения. Вы не думаете, что вас «купили». Вы верите, что всё сами. А значит — у вас есть влияние. А значит — вы опасны.

Я замолчала. Долгое. Молчание. Слишком долгое.

Потом:

— И ты... решил прийти и спасти нас?

Он горько усмехнулся:

— Нет. Я пришёл, чтобы предупредить. Пока не стало поздно.

Он горько усмехнулся:

— Так, стоп. — я взяла телефон, хотела позвонить кому-нибудь из группы, но Лео выхватил его у меня из рук.

— Эй! Что ты делаешь?! — Я дёрнулась за телефоном, но Лео уже сжал его в руке, с таким видом, будто я держу гранату без чеки.

— Не с-с-смей, — он выдохнул, запнувшись. Губы побелели. Пальцы на костыле дрогнули. И я впервые увидела: он действительно был напуган.

Не злой. Не надменный. Не скрытный. А по-настоящему — напуганный.

Это было... странно. Он, мой бывший полубог сцены, тот, кто мог в 18 лет играть в подвале с пятном на потолке и делать это так, будто в зале «Уэмбли». Он, кто раньше смеялся в лицо страху, сейчас выглядел, как человек, который стоит на краю и знает — за ним пустота.

— Что за бред, Лео?! — я прошипела. — Это моя группа. Они должны знать.

— Нет, — он покачал головой, и я услышала в его голосе... не приказ, мольбу. — Пока нет. Ты не понимаешь, Селеста. Если они узнают, если хоть кто-то из них первым заговорит, — он наклонился ближе, дыхание стало чаще, — их будут слушать. А значит — заметят. А значит — начнут охоту.

Я застыла. Внутри поднялось что-то ледяное, как ртуть под кожей. Отвращение? Гнев? Или просто страх, который я не хотела признавать?

— Тогда... что ты предлагаешь?

— Поверить мне. Пока. Не слепо. Не навсегда. Просто... пока.

Он отдал мне телефон. Медленно. Пальцы дрожали. Его глаза — серые, затуманенные, но не пустые. Полные чего-то, что я не могла расшифровать.

— Всё, что я прошу... — выдохнул он, тихо, словно каждое слово шло сквозь песок, — не звони им сейчас.

Я смотрела.

Не отвечала сразу — просто смотрела.

На его руку, крепко сжавшую мой телефон, как будто от этого зависела его жизнь. На бледные суставы пальцев. На шрамы, едва заметные, но ставшие линиями на карте чего-то слишком личного.

На экран, где всего минуту назад была фотография нашей группы — счастливая, дурацкая, с размазанным соусом на щеке Тоби.

На клавиши синтезатора в углу, что стояли молча, как немой свидетель чьего-то прошлого.

На стену — где под тусклым светом лампы висел постер: наш первый альбом. Я тогда носила куртку с бахромой и розовые тени, которые теперь казались нелепыми. Мы тогда были просто детьми, играющими в настоящих.

И всё же — мне казалось, что тогда мы были настоящими.

Я перевела взгляд обратно на Лео. Он больше не был тем, кого я помнила. Его плечи чуть опущены, движение — сдержанное, как будто каждое даётся с усилием. Он не просто сидел — он держался.

— Лео... — я тихо выдохнула. — Всё хорошо?

Он не ответил сразу. Просто опустил взгляд и, словно сжав себя изнутри, произнёс:

— Я здесь просто для того, чтобы тебя предупредить.

И начал подниматься. Неловко. С рывком, будто тело больше не слушалось так, как раньше. Он потянулся за костылём, который стоял прислонённым к ножке стула, и у него дрогнула нога.

Я инстинктивно шагнула вперёд. Села на корточки. Протянула ему костыль.

— Это... — я сглотнула. — Они... это они сделали?

Он посмотрел на меня. Долго. Его глаза были другими. Не те, что сверкали с юношеским вызовом. Сейчас в них была глухая, тусклая глубина. Как у человека, который знает, сколько стоит молчание.

— Сел... — он покачал головой. — Не лезь.

Тон не был злым. Ни капли агрессии. Только усталость. И — нежелание видеть, как я иду туда же.

— А где логика, Лео? — голос дрогнул, но не сдался. — Ты приходишь, говоришь, что мне грозит опасность, и тут же — «не лезь». Я должна сидеть, молча, и ждать, пока всё рухнет?

Он опустил голову. Щёки слегка порозовели — от стыда или усталости, я не знала.

— Не соглашайся на контракт, — выдохнул. — Вообще. Никаких подписей, встреч, улыбок. Сами всё. Пускай говорят, что угодно, пускай отваливаются концерты — но не вписывайтесь. Ни вы, ни ты одна.

— Лео... — я сделала шаг ближе, хотела коснуться его локтя, но остановилась. Его плечи были напряжены, будто он держал в себе что-то, что может разорваться.

Он всё понял. Поднял взгляд. Тот самый взгляд. Необъяснимый, родной, и чужой теперь.

— Извини, — произнёс, почти не слышно. — За всё.

Он встал. Осторожно, будто его собственное тело предавало его каждую секунду. Опёрся на костыли. И добавил, глядя прямо:

— Я любил тебя. Правда. Всей своей грёбаной душой. И, наверное, до сих пор... — он замолчал, как будто это уже было лишним. Как будто даже правда — уже ничего не меняла.

Я не знала, что сказать. В груди стало тесно. Пальцы зябко сжались. Молния по позвоночнику — эмоции, не находящие выхода. Он стоял передо мной, и между нами не было ничего. Ни слов. Ни прощаний. Только эта дрожащая тишина, как перед началом концерта.

Он шагнул к двери.

— Лео, — сказала я, прежде чем он коснулся ручки. Он обернулся. Слабая тень улыбки в углу губ.

— Да?

— Мы всё ещё на сцене. Хотим быть. Даже если... это всё грязно. Даже если вокруг чёрт знает что. Мы просто... хотим играть.

— Тогда играйте, — кивнул он. — Но не дайте им сделать из вас инструмент. Даже самый красивый звук может стать криком в руках не того дирижёра.

Он ушёл. Дверь не хлопнула. Закрылась тихо. Слишком тихо.

— Чёрт, — я выдохнула и засмеялась. Хрипло, нервно, неестественно. Как будто внутри всё натянулось до предела, и смех — единственный способ не расползтись.

— Ахаха... что, блять, — я села на диван, тяжело, как мешок, будто ноги уже не слушались. — Что это, чёрт возьми, только что было? «Не подписывай», «я тебя любил», «не лезь». Спасибо за руководство к действию, Лео.

Я уставилась в одну точку. На стене — старая, чуть перекошенная рамка с афишей первого концерта. Мы тогда даже не умели толком играть. Джейс сломал медиатор, Тоби уронил палочку, Элай закрыл глаза и играл наугад. А я пела. И пела так, как будто в тот момент это было важнее всего на свете. А может, так и было.

Я накрыла лицо руками. Пальцы соскользнули по скулам, по глазам. И где-то там, в глубине черепа, завёлся тот глухой стук — тревожный, как ритм, который не совпадает с тактом сердца.

Что мне делать? Слушать? Молчать? Предупреждать остальных? Уйти?

Я взяла телефон. Полистала, не глядя. Мессенджеры. Статьи. Фото из интервью. Моя улыбка, вырезанная в нужный угол, будто я счастлива. Лео. Мельком. Сзади. В статье, где намекали, что он теперь тень своей тени.

И я не знаю, почему, но палец сам нажал «контакты».

Мама.

Пальцы дрожали, как будто снова был первый день тура. Я нажала «вызов».

Гудки.

Раз.

Два.

— Селеста? — голос был тёплым, но сонный. — Всё в порядке?

Я молчала секунду. А потом выдохнула:

— Мам... ты когда-нибудь чувствовала, что весь мир что-то от тебя скрывает?

— Постоянно, — ответ был мгновенным. — Это значит, что ты взрослая, солнышко. Или параноик. Иногда — одновременно.

— Мам, — я усмехнулась, но голос дрогнул. — А если ты не знаешь, кому верить?

— Тогда верь себе, — мягко сказала она. — Себе и тем, кто не предавал. Остальные пусть сначала докажут, что заслужили твоё доверие.

Я молчала. А потом, почти шёпотом:

— А если человек когда-то был тебе самым близким, а теперь... чужой?

— Он не стал чужим, Селеста. Он стал другим. А ты — выросла. Это не предательство. Это просто жизнь.

— А если он говорит, что любил?

— Тогда, возможно, он всё ещё любит. Но это не всегда значит, что ему можно остаться рядом.

Я не заметила, как в глазах защипало. Как пальцы стали стискивать одеяло на диване. Как во рту вдруг пересохло.

— Спасибо, мам.

— Я рядом, солнышко. Всегда.

— Я знаю.

— Всё хорошо? — мягко спросила мама.

— Да, мам, всё хорошо. Можешь не волноваться, — сказала я автоматически. Хотя внутри всё было иначе: ощущение, как будто на тебя надели пиджак не по размеру — тянет под мышками, давит на грудь, но снять нельзя. Только носить. И улыбаться.

Я замялась. Пальцы сжимали телефон крепче, чем надо. Не нужно было звонить. Зачем я вообще...?

— Я... просто Лео видела. Мы поговорили. И вот... странное чувство. Словно что-то старое вытащили из кладовки и поставили в центр комнаты. Ты помнишь, как оно пахнет, как скрипит. И вроде бы не нужно — а выбросить жалко.

— Лео... — мама замолчала, как будто взвешивала слова. — Может, пора его забыть?

— Мам... — я тихо выдохнула. В груди что-то дёрнулось.

— Правда. Зачем вспоминать того, кто ушёл? Ты красивая. Популярная. У тебя три горячих парня в группе, которые тебя обожают. Всё хорошо.

— Да уж, — я усмехнулась, хотя улыбка была кривой. — Всё просто идеально.

— Я серьёзно, солнышко. У тебя всё только начинается.

— Спасибо, мам. Я пойду. Отдохну.

— Хорошо. Только, Селеста... ты сильная. Но это не значит, что должна тащить всё одна.

— Я помню.

Мы попрощались. Я отключила звонок, опустила телефон на подлокотник. Минуту сидела в тишине. Потом тихо сказала в пустоту:

— Да, я сильная. Но, чёрт, как же иногда хочется, чтобы кто-нибудь... просто обнял.

Экран снова мигнул. Я не сразу поняла, что произошло — звук вибрации слился с мыслями, как ещё один нервный пульс внутри. Подняла телефон. Всплывающее сообщение из группового чата:

[ГРЯЗНЫЕ НОТЫ 🎸🔥]

Тоби:

Ребят, кто-нибудь скажет Селесте, что завтра съёмка клипа переносится? Или ждём, пока она случайно увидит новость на TMZ?

Элай:

Я уже говорил. Но можно напомнить. Она, возможно, всё ещё варится в собственных эмоциях и шампуне.

Джейс:

Ты сам вчера варился в эмоциях, когда сгорел тост. Тоби, не начинай.

Тоби:

Я был голоден, это другое!

Я засмеялась. Нечаянно. По-настоящему.

Пальцы сами побежали по клавиатуре.

Я:

Вы все — редкостные ублюдки, и я вас обожаю. Вижу сообщение. Приняла. Завтра буду. Без шампуня.

Ответы посыпались мгновенно:

Тоби:

Фу, ну ладно, без шампуня — но только если ты придёшь в халате и с пиццей!

Элай:

И не забудь, что завтрак — на тебе. Мы решили проголосовать, и ты проиграла.

Джейс:

Ты не проиграла. Просто мы не участвовали, и Элай сам всё решил.

Тоби:

Настоящая демократия, ага.

Я уткнулась в экран, и вдруг в груди стало теплее. Очень тепло. Так, как бывает, когда понимаешь: да, всё рушится — но у тебя есть точка опоры. Даже если она вечно спорит с тобой про то, кто должен мыть посуду.

Я снова набрала:

Я:

Спасибо, что вы есть.

И прежде чем они успели превратить это в очередную шутку, я заблокировала экран. Положила телефон на колени. Обняла себя за плечи.

Иногда обнять — значит просто не отпускать себя совсем.