Глава 25
Мэн Синьтан остался ночевать в той же комнате, что и раньше. Шэнь Шиянь, сказав, что нужно сменить картину, вошел вместе с ним.
— Какую картину?
Шэнь Шиянь указал на стену:
— Картину, которую написала мама. Я стал на год старше, пора повесить новую.
Мэн Синьтан увидел, как тот открыл шкаф, внутри которого оказалась деревянная шкатулка. Когда он поднял крышку, Мэн Синьтан заметил множество свитков. Шэнь Шиянь перебрал их и достал один.
Мэн Синьтан помог ему снять картину со стены.
На новой картине был изображен маленький мальчик, сидящий во дворе с кошкой на коленях.
— Это ты в одиннадцать лет?
Шэнь Шиянь перевязал снятую картину и аккуратно убрал ее обратно в шкаф.
— Да. Тогда у лао Гу жила кошка, но потом она умерла, и они больше не заводили животных.
Мэн Синьтан, задумавшись, опустил глаза. Он догадался, что мама Шэнь Шияня, должно быть, каждый год рисовала для него по картине, пока не случилась трагедия, и она скоропостижно не скончалась. Он не знал, сколько именно картин было в шкафу, но если в тридцать лет Шэнь Шиянь повесил картину, написанную, когда ему было десять, а в тридцать один год — когда ему было одиннадцать, то, возможно, его мама умерла, когда ему было двадцать.
— Всего двадцать картин. Если я буду хорошо за ними ухаживать, то, наверное, смогу сменить их три раза.
Говоря это, Шэнь Шиянь по-прежнему беззаботно улыбался, без тени грусти. Он быстро пожелал Мэн Синьтану спокойной ночи и повернулся, чтобы выйти.
Но когда он проходил мимо, Мэн Синьтан остановил его, схватив за запястье.
— Давай спать вместе.
Мэн Синьтан и сам не понял, как у него вырвались такие неожиданные слова. Он просто посмотрел на Шэнь Шияня, и эта мысль пришла сама собой.
Ночью Шэнь Шияню вдруг приснилось детство. Он внезапно проснулся, потому что во сне слишком быстро бежал за матерью. Когда он открыл глаза, все было как в тумане. Прошло секунды две-три, прежде чем он почувствовал ровное, спокойное дыхание лежавшего рядом человека. На самом деле, ему уже давно не снилась мама. В темноте он взглянул на картину, висевшую на стене, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное.
Возможно, он во сне отлежал плечо, и оно немного ныло. Шэнь Шиянь приподнял одеяло, собираясь сменить позу. Мэн Синьтан, лежавший рядом, видимо, спал очень чутко и проснулся, как только Шэнь Шиянь пошевелился. Они спали под одним одеялом, и, увидев его оголившуюся спину, Мэн Синьтан подтянул одеяло повыше и спросил, что случилось.
— Ничего, — тихо ответил Шэнь Шиянь.
Он лежал спиной к Мэн Синьтану и не повернулся.
— Плечо болит? — Голос Мэн Синьтана был немного хриплым. Не дожидаясь ответа, он положил руку ему на плечо. — Наверное, отлежал.
— Возможно.
Сила нажима Мэн Синьтана была в самый раз — не слишком сильно и не слишком слабо. Вскоре ноющая боль утихла. Шэнь Шиянь коснулся руки на своем плече и тихо сказал: «Прошло». Мэн Синьтан убрал руку, поправил одеяло и, коснувшись шеи Шэнь Шияня, заметил выступившую испарину. Одеяло, которым они укрывались, было не толстым, а погода стояла прохладная, так что вряд ли он мог вспотеть во сне.
— Почему ты вспотел? Плохо себя чувствуешь?
Шэнь Шиянь покачал головой, издав легкий шорох о подушку. Вздохнув, он поднял руку и потер переносицу.
— Иногда я все-таки по ним скучаю.
Шэнь Шиянь никогда никому этого не говорил, даже Сюй Яньу. Но, возможно, из-за того, что сегодня он сменил картину, а рядом лежал такой заботливый человек, его тоска внезапно усилилась настолько, что сердце уже не могло ее вместить.
Только что ему снилось, будто он, снова маленький и шаловливый, нарочно плохо занимался на пипе, и мама, нахмурившись, в наказание заставила его переписывать ноты. Он бросил ручку и отказался писать. Мама повернулась и ушла со словами: «Шиянь не слушается. Мама рассердилась». Увидев, что мама уходит, он испугался и бросился за ней с криком: «Мама, не уходи. Я перепишу, перепишу!»
Ноты, которые он переписывал в тот раз, были партитурой пьесы «Луна высоко». Мама говорила, что, по легенде, это мелодия является версией «Песни о перьях и радужных одеяниях», сочиненной императором Сюань-цзуном, и что в наши дни на эту музыку даже ставят танцы.
Шэнь Шиянь зажмурился, заставляя себя прервать это воспоминание.
В тишине Мэн Синьтан положил руку ему на талию, обнял его и крепко сжал его руку.
— Я знаю.
Они еще никогда не были так близки. Мэн Синьтан поцеловал его в плечо.
На следующее утро Шэнь Шиянь, похоже, так и не выспался. Когда Мэн Синьтан встал в восемь часов, тот накрылся с головой одеялом, сказав, что хочет еще немного поспать. Мэн Синьтан тихонько прикрыл за собой дверь, умылся во дворе, взял ключи и вышел.
В чайном домике Вэй Цимина подавали утренний чай, исправно открывая свои двери для посетителей каждый день в семь утра. Сегодня хозяина Вэя не было, но работники заведения уже хорошо знали Мэн Синьтана. Увидев, как он вошел, один из них тут же подошел и спросил, какой чай желает господин Мэн.
Мэн Синьтан махнул рукой:
— Я не буду чай. У вас есть тушь, кисть и большой лист рисовой бумаги сюаньчжи?
Раз уж это было место для ценителей изящного, то там должны были найтись «четыре драгоценности рабочего кабинета» [1].
[1] 文房四宝 (wénfáng sìbǎo) — так в Китае образно называют непременные атрибуты просвещенного человека: кисть, бумагу, тушь и тушечницу.
И действительно, парень кивнул:
— Есть. Проходите на второй этаж, я сейчас принесу.
В чайном домике было, как всегда, оживленно. Поднявшись по лестнице под гомон голосов, Мэн Синьтан вошел в тихий и элегантный кабинет.
В половину десятого Шэнь Шиянь, протирая сонные глаза, наконец сбросил с себя одеяло. Он раздвинул шторы и выглянул на улицу. Мэн Синьтана нигде не было видно, но цветы, которые нужно было вынести, уже аккуратно стояли во дворе. Кухонные двери и окна были открыты, и солнечный свет играл на оконных рамах.
Шэнь Шиянь зевнул, подошел к столу за очками, но, едва протянув руку, замер — рядом с очками лежал сложенный прямоугольником лист рисовой бумаги, на которой виднелись черные следы туши. Удивленный, Шэнь Шиянь взял ее в руки. Разворачивая, он почувствовал аромат туши и характерный запах рисовой бумаги.
На бумаге было каллиграфически выведено стихотворение Синь Цицзи «Цинпинлэ. Деревенская жизнь».
У ручья,
На зеленой лужайке,
Вижу дом с камышовою крышей.
Седовласых чету окружая,
Там беседуют мирно южане —
В голосах их согласие слышу.
Старший сын — за прополкой фасоли.
Средний — клетку цыплятам проворно
Мастерит. По душе всего боле
Мне меньшой. Он один на приволье
Вынимает из лотоса зерна.
(пер.М.И.Басманов)
Подпись гласила: «Шияню, в тридцать один год. Желаю мира, благополучия, радости и безмятежности. Написано Синьтаном в шестнадцатый день полной луны».
Значит, он написал это для него ранним утром.
Шэнь Шиянь не знал, как долго он простоял в оцепенении, держа в руках этот лист. Лишь когда руки начали слегка дрожать, а в глазах защипало, он пришел в себя и снова с трепетом вгляделся в каждое слово. Когда он дошел до подписи и его взгляд коснулся слов «мир» и «благополучие», в одно мгновение, подобно вспышке молнии, его разум захлестнуло мощное чувство чего-то знакомого. Он неподвижно смотрел на эти иероглифы и наконец понял, что видел их раньше.
Он только что проснулся, и кровь еще медленно циркулировала по телу. Когда Шэнь Шиянь взял в руки увесистый «Новый англо-китайский словарь», его пальцы сжались так сильно, что стало больно. Он ухватился за черную обложку, открыл ее и отодвинул два листа бумаги для каллиграфии, вложенные внутрь. Показавшаяся из-под них строка заставила Шэнь Шияня застыть на месте, словно в трансе.
На форзаце словаря черной тушью было выведено несколько слов — простая подпись: «Год тысячелетия. Мира и благополучия. Мэн».
Хотя почерк немного изменился, все равно было легко заметить, что это написал один и тот же человек.
В старших классах у них был книжный уголок, куда каждый ученик принес одну-две книги. Перед выпуском классный руководитель, посоветовавшись со всеми, предложил каждому выбрать книгу себе на память. Шэнь Шиянь случайно увидел эту надпись на форзаце и без колебаний взял старый словарь, который, похоже, никто не брал.
Тогда только закончилась эпидемия атипичной пневмонии. Шэнь Шиянь отчетливо помнил, как в тот знойный летний вечер он потратил все время, отведенное на самоподготовку, копируя эти иероглифы, штрих за штрихом, исписав несколько листов.
Вентилятор сдул со стола листок, сплошь покрытый иероглифами «мир» и «благополучие». Он осторожно поднял его и смахнул пыль.
Этот «Мэн» — Мэн Синьтан.
Шэнь Шиянь обнаружил, что уже сидит на стуле, все еще держа в руках словарь. Он еще раз посмотрел на эти иероглифы, и его захлестнула неконтролируемая волна тепла. Закрыв словарь, он его отодвинул и уткнулся лицом в стол. Успокоившись, он повернул голову, подложив под нее руку, и уставился в окно.
Пока он был погружен в свои мысли, в поле его зрения появился Мэн Синьтан. Он вышел из кухни с тазом воды. Закатанные до локтей рукава обнажали сильные предплечья. Шэнь Шиянь наблюдал за тем, как тот вылил воду из таза в раковину, а потом открыл кран и сполоснул таз.
Шэнь Шиянь спокойно лежал, и осеннее солнце согревало его сердце. Сцена во дворе казалась прекраснейшим сном.
Оказывается, любовь, которую, как ему казалось, он нашел случайно и которая развивалась так естественно, на самом деле была предначертана задолго до этого.
Если бы только можно было, увидев почерк, увидеть и человека, то их первая встреча состоялась бы, когда ему было всего семнадцать.